– Одри, что случилось?

Я уткнулась лицом в его рубашку.

– Мне страшно, – призналась я впервые с тех пор, как он рассказал мне о своей работе, к которой должен был вернуться слишком скоро. – Что если этой ночью все пойдет не так, а потом… потом…

Я не смогла закончить предложение. Ощутив напряжение Джека, я почувствовала себя виноватой и разрыдалась еще сильнее.

– Прости, прости меня! Я обещала, что мне не будет страшно, если ты женишься на мне и нас свяжет навеки нерушимая клятва.

Джек крепче обнял меня, поглаживая мои волосы и продолжая покачиваться под музыку.

– Все хорошо. В твоем страхе нет ничего предосудительного. Но ты не должна злиться на меня за отъезд. Хотя ты можешь попросить меня бросить все и остаться с тобой.

Я подняла взгляд, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Я не стану на тебя злиться, обещаю.

Он улыбнулся и нежно смахнул слезы с моего лица.

– Знаю, что не станешь.

Я вновь опустила голову на грудь Джека, слушая спокойный стук его сердца.

– Я могу попросить тебя остаться, могу впасть в отчаяние, когда придет час расставания, и начать умолять, но я никогда не смогу осудить тебя за это.

Джек вздохнул и поцеловал мои волосы.

– Нет, только не ты. Осуждение, злость и тем более ненависть тебе не свойственны.

– А что, если я захочу написать тебе?

– Одри, – предупреждающе произнес он.

– Знаю-знаю. – Я приподнялась на цыпочки и чмокнула его в шею. Вдохнув его запах, я вспомнила, как впервые оказалась достаточно близко к нему, чтобы ощутить и навсегда запомнить этот, ни на что в мире не похожий, аромат.

Мы с мамой в тот день были в церкви и готовились к прослушиванию, когда я обнаружила неподалеку Джека, по пояс голого, вспотевшего, с ящиком инструментов на поясе. Он смотрел на меня так внимательно, что я невольно запнулась и испортила песню.

– Одри? – заинтересованно спросила мама, ее пальцы замерли над клавишами фортепьяно.

– Виновата, извиняюсь, – произнесла я, густо покраснев.

Она окинула взглядом помещение и заметила Джека, стоявшего неподалеку облокотившись о спинку церковной скамьи. Мать встала и сложила ноты, обращаясь к Джеку:

– Ужинаешь сегодня с нами, Джек?

Я приоткрыла рот от удивления – никто не сообщил мне о таких планах. Заметив кивок Джека, я сжала губы. Мама посматривала то на меня, то на него, а после одарила Джека простодушной улыбкой, ненавязчиво попросив его перезвонить ближе к вечеру, и поспешно удалилась. У меня создалось впечатление, что родители хотят свести меня с этим парнем. Вернее сказать, с этим мужчиной.

– Я не знал, что мирская музыка дозволена в храмах, – сказал Джек, выискивая что-то в ящике с инструментами.

– Она и не дозволена. – Я улыбнулась и села за фортепьяно, начав перебирать ноты. – Мне приходится скрывать свои репетиции от директора хора, и я уверена, что в итоге стану объектом сплетен на целую неделю.

– Предполагаю, годами накопленные связи твоей матери поспособствуют тому, чтобы разговоры о тебе не утихали целых несколько недель. – Он сел рядом со мной за фортепьяно и рассмеялся, увидев мое шокированное лицо. Джек потянулся к клавишам. – Я же горжусь своей склонностью ничего не замечать.

– Я это поняла, – ответила я, не сводя взгляда с его лица.

Правой рукой Джек начал наигрывать медленную мелодию, а после стал играть и левой, отчего наши плечи чуть соприкоснулись.

– Ты мне нравишься, – сказал он, чуть склонившись над инструментом. – У тебя очень милые, располагающие родители. И ты не кажешься нелюдимой, каковыми, я считал, чаще всего бывают дочери священников. Ты просто немного застенчива. Однако ты не стесняешься петь.

Эти слова заставили меня покраснеть от смущения, и я опустила взгляд, лихорадочно, но тщетно пытаясь найти предлог покинуть церковь. Вероятно, такую реакцию вызвало воспоминание о нашей первой встрече, когда Джек совершенно внезапно попросил меня удалиться из его квартиры. Тогда я подумала, что ничуть ему не нравлюсь, и полагала, что ему вообще вряд ли кто-нибудь может понравиться.

– Мне кажется, быть самой собой не так-то просто, – произнесла я едва ли не шепотом, признаваясь в том, чего никогда прежде не решалась озвучить. – Конечно, мою жизнь нельзя назвать тяжкой, она довольно проста и скучна, но я чувствую себя гораздо комфортнее под маской персонажа какой-нибудь пьесы или под мантией чужой лирики.

Джек перестал играть, и в помещении повисла тишина, преисполненная тяжестью ожидания.

– Я всегда притворялся кем-то другим. Лгал. И в этом моя работа, Одри. Ты спрашивала меня давно, чем я занимаюсь, и я задолжал тебе ответ. Но это будет нашей тайной, хорошо, Одри?