И вот теперь боцман, азартно вертящий головой, с этой дурацки счастливой улыбкой. Капитан, не решаясь что-либо сказать, покашлял, вначале несильно. И боцман встрепенулся, мгновенно принял нормальный вид и сказал:

— Илья Ефремович, муха. Муха появилась! Ах ты, дьявол, камчатская, первая в этом году!

Капитан невольно заинтересовался и стал искать глазами муху, водя во все стороны головой. И наконец он увидел точку, которая перемещалась сверху вниз и в стороны. Он улыбнулся. Действительно, настоящая живая муха! Значит, в эти суровые места тоже приходит весна, невообразимо короткое лето. Там, на далеком берегу, это чувствуется, очевидно, сильнее, и там, очевидно, летает уже много мушек, а одна из них сумела каким-то образом прилететь на плавзавод. Вполне возможно, она пришла на колхозных сейнерах, которые вчера сдавали флотилии крабов. Не может быть, чтобы такая паршивая, слабая муха пролетела сама много миль, отделяющих судно от берега.

Капитан посмотрел вдаль, где виднелись с шапками из снега горы острова. И все-таки утром они виделись четче, а сейчас как-то расплывчато. А в небе появилась тревожная белизна.

— Извините, — сказал капитан боцману, — продолжайте любоваться мухой в одиночестве, а я…

И махнул рукой, и пошел, чуть сгорбившись, на мостик, и тут услышал искаженный микрофоном голос Валерия Ивановича:

— Капитан-директора просят позвонить на мостик! Капитан-директора просят позвонить на мостик!

Илья Ефремович не стал задерживаться со звонком. Он привычно оглянулся, где тут ближайший? Ближайший был в каюте председателя судкома, и он подошел к этой каюте. Ее дверь была, как всегда, открытой. В глубине, у самого иллюминатора, который был тоже открыт, сидел почти весь белый старик и толстыми короткими пальцами неуклюже рвал листы марок, наклеивал их на профсоюзные билеты.

— Я, — сказал капитан лаконично, без приветствий, и показал рукой на телефон.

— Валяйте, — добродушно сказал старик, в прошлом матрос траулера этой флотилии.

Будь это другой человек, капитан возмутился бы. Он не терпел панибратства и небрежных слов в обращении с собой. Он всегда умел создавать между собой и любым человеком необходимую дистанцию. Он считал, что это необходимо, что без этого нельзя.

Илья Ефремович взял трубку и набрал номер.

— Это я, — сказал он со вздохом, когда услышал: «Мостик у телефона».

— Это я, — повторил он, и вахтенный там, на мостике, крикнул: «Валерий Иванович, капитан на проводе!»

— Извините, — сказал в телефонную трубку Валерий Иванович. — Я не нашел вас в каюте и…

— Новости есть? — спросил капитан.

— Нет, — отвечал завлов, и капитан медленно положил трубку на рычаг. Потом он улыбнулся, глядя на председателя судкома, и сказал:

— Петрович, разрешите я у вас посижу несколько минут.

Красивый белый старик только пожал плечами. От него веяло силой и уверенностью. Капитан знал его много лет, и всегда, при любых обстоятельствах, он был такой — сильный, уверенный. Эти качества были внутренне присущи ему, были неотделимой частью его. Оттого он, наверное, никогда в жизни ни в чем не сомневался, знал, что он делает, и делал дело до конца.

Капитан уже в который раз подумал, что Петровичу в жизни повезло. Природа наделила его цельным характером. Так она наделяет иного человека красотой, иного умом, иного талантом… Она и щедра и скупа одновременно. Оделив человека чем-то с королевской щедростью, в другом природа жмется, скудно выделяет тому же человеку иное. И так иногда получаются красивые дуры, безобразные гении, несчастливые мудрецы. Петрович родился потенциальным лидером или точнее — душой коллектива. На траулерах, куда он попадал, всегда возникал добрый хороший коллектив, ядром которого был он, Петрович. Некоторые капитаны пытались возвысить его, наделяя полномочиями, ставя его или тралмастером, или боцманом судна, но Петрович в новой роли неизбежно сникал. А вот профсоюзным вожаком он стал отличным.

— Петрович, — сказал капитан и вспомнил «Абашу», и вяленую рыбу на реях, и японское пиво, которого оставалось ящик или два, — мы уже на промысле второй месяц, и трудно судить, как окончится путина, потому что мы плохо знаем своих людей. Ведь от них все зависит?

Председатель судкома улыбнулся. Люди, люди… каждый раз старая песня. Люди, конечно, сменились на флотилии.. Из них надо создать крепкий, спаянный коллектив, лучше того, который был до этого на «Никитине». И они создают, и создадут, потому что в море процессы формирования человека, коллектива убыстренные. Море как бы форсирует становление и личности и общественные связи в экипаже. Но для начала нужен успех. И он был, но его не закрепили. Помешали штормы. Оттого Илья Ефремович иногда сомневался в стойкости своего экипажа, боялся, что еще один шторм люди не выдержат, перестанут верить в окончательный успех и на этой путине. Тогда начнется между ними разлад, начнутся ссоры, и усталость, апатия овладеет всеми.

— Думаю, люди не подведут, — твердо сказал Петрович. — Я приглядывался. Разные, конечно, как всегда, но у нас и не было иного выбора. Надо работать с теми, которые есть. И мы возьмем план!

— Возьмем, не сомневаюсь, — отозвался, как эхо, капитан. — Но, вероятно, будет еще один шторм. Проклятие! Не успели от тех отойти, не успели отдышаться, и снова…

— Я пойду на завод, — сказал Петрович, — пока там не закончат работу. И Павла с собою возьму.

Капитан согласно кивнул головой. Он знал, на Петровича положиться можно, а секретарь комитета ВЛКСМ флотилии новый, неведомый ему человек. Он из военного флота, демобилизованный молодой парень, будто бы привыкший там руководить и не захотевший менять эту привычку, а, по мнению капитана, было бы для него лучше побыть на флотилии рядовым, тем же ловцом, или на заводе нашлось бы место, а там далее было бы видно.