– Я пойду.

– Тогда больше ко мне не подходи и вообще к людям не подходи! – закричала Шура.

Я понимала, что она психует: в такие дни иметь ребенка – это вдвое хуже.

Шурка побежала дальше, крича своего Петьку, а я пошла к Сесе.

Дверь к нему была открыта.

Я спросила, есть ли кто дома.

Сесе не ответил, и я вошла.

Он был совсем плохой. Страшно худой – скелет, а на лице и на руках красные пятна. Руки покорно лежат на одеяле, и сам он покорный.

Он увидел меня – глаза расширились.

– Здравствуйте, – сказала я, – я пришла, может, надо что?

– Не подходи, Николаева, – сказал он. – Нельзя.

– Ничего, – сказала я, но осталась стоять у двери. Я даже не подозревала, что человек может так измениться. Я понимала, что он скоро умрет.

На столике стоял пустой стакан.

– Вы пить хотите? – спросила я, чтобы не стоять просто так.

– Не надо.

Я прошла к кровати, взяла стакан и пошла на кухню. На кухне было запустение, но кто-то здесь недавно был. Значит, кто-то ходит. А я боялась.

У плиты стоял газовый баллон, и в нем еще оставался газ. Я включила его, поставила чайник, достала сахар. Вернулась к Сесе.

– Вот видишь, – тихо сказал Сесе. – Не повезло.

– Ничего, – сказала я, – вы еще поправитесь.

– Спасибо.

– А кто к вам приходит?

– Ты не знаешь?

– Нет.

– Холмов.

– Холмик? А мне он ничего не сказал.

– Это опасно. Вы, ребята, не понимаете, как опасно.

– Все очень опасно, – сказала я серьезно. – Потому что меняются люди.

– А как там Огоньки? – спросил Сесе.

– Вчера новый родился за нашим домом, – сказала я. – Совсем маленький.

Он закрыл глаза, потому что ему трудно было говорить.

– Я буду у мамы в больнице, возьму лекарств.

– Не надо, – еле слышно сказал Сесе, – они нужны живым.

Чайник закипел, я сделала сладкий напиток. Потом напоила его.

Сесе не разрешал, но он был такой слабый, почти невесомый, и я его все равно напоила. Мне было бы стыдно этого не сделать. Он немного попил, но больше не смог. Он закрыл глаза, а я ему что-то хотела сказать и никак не могла придумать что.

И я сказала ему, как я его люблю, как я всегда его любила, потому что он самый красивый и умный. Еще с седьмого класса любила. Он вдруг начал плакать – только слезами, лицо было неподвижно. Он велел мне уйти.

На улице меня поймал такой ливень, какого я еще не знала.

Было темно, как глубокой ночью, и я даже заблудилась. Я шла и все время натыкалась на стены. Я плохо соображала. Но тут я увидела наш Огонек. Я добралась до угла дома, стояла там и смотрела на Огонек с ненавистью, как будто он был виноват в болезни Сесе.

Было все еще темно, но дождь вдруг ослаб. Я поглядела на железный столбик – и увидела, что край Огонька не достает до него. А маленький Огонек не увеличился.

Я стояла и глядела на Огонек, словно загипнотизированная. Не знаю, сколько простояла. И тут услышала далекий крик. Почти сразу большой Огонек съежился, а второй, малыш, мигнул и исчез.

Я обрадовалась. Значит, правда они могут исчезать.

Потом забежала домой, взяла сумку и пошла в больницу.

По дороге встретила Шурку Окуневу.

Она поднималась от реки, еле живая, словно ее палками побили. Она тащила на руках Петьку – Петьке уже шесть лет, тяжелый, она запыхалась. Увидела меня и начала кричать, словно я была виновата.

– Я же звала! – кричала она. – Я же звала – и никого!

– Нашла? – спросила я. – Вот и хорошо.

– Ты не понимаешь. Холмик утонул! Он моего Петьку вытащил, а его унесло! Я сама видела!

– Где? – Я бросила сумку и побежала к реке.

Вслед кричала Шурка, потом она бежала за мной, она не замечала, что Петька тяжелый и мокрый, она все время повторяла:

– Я же не могла… Он за бревно держался, он Петьку вытолкнул, а река – ты же знаешь… Я Петьку тащила…

Река была вздувшейся, громадной, по ней неслись бревна, какие-то ящики… ни на берегу, ни в воде не было ни одного человека.

– Может, его выбросило на берег? – Я просто умоляла Шурку подтвердить, а она не смогла.

– Я видела – его голова там, на середине, появилась – и все…

Я взяла у нее Петьку, он устало плакал.

Мы по очереди несли его на косогор. Уже наверху я спросила: