Жена, посмотрела на меня страдальчески и сделала то, за что я ей сразу стал благодарен и незамедлительно простил «выкидон» с рыбой и столом. Она вытащила из холодильника початую бутылку водки.

– Будешь?

– О-у… кахнешшншо, буу.

После выпитой рюмки мне полегчало, и я поинтересовался:

– А оа доло ее ех буе?

– Выпей еще… И я откуда знаю как долго она её будет есть? Рыба мороженная! Во всяком случае, там еще две есть! Время кое-что обсудить хватит.

– Фто?

– О, уже лучше! Ты еще выпей и вот, закуси сухариком… Фучу, фучу!

Жена выпила вместе со мной и строго посмотрела мне в глаза. «Так» – подумал я, – сейчас будет какой-то вопрос, на который вряд ли я когда-либо смогу ответить». Я ошибся самую малость. Состоялся не то чтоб вопрос, а утверждение. И было в этом простом вопросительном утверждении что-то трансцендентное, иезуитское и одновременно доктринерское.

– Так. Это всё твои шуточки. Как ты это проделал?

Ну как на такое можно ответить? Но я постарался. Точнее постарались мы вместе очередной дозой алкоголя, который, видимо, разрушил в моем мозгу какие-то спайки. Или соединил. Не знаю.

– Понимаешь… э-э-э… Вчера помнишь, когда Кр… – я опасливо прислушался к звукам доносящимся из коридора. Судя по шуму оттуда, там временно расположился цех по переработке костей в мясокостную муку. И заодно звуковая кабинка для записи всяких видов сопений, рычаний и чавканий монстров разного калибра из фильмов ужасов. (Как-то я раньше не замечал, что бы наша маленькая Кралечка рычала вообще как-либо). Имя китайской хохлатой собачки я так и не решился назвать, поэтому ограничился неизвестным ей «Она».

– Вчера, когда она разбушевалась, то помнишь, я на нее заорал?

– Помню. Даже меня испугал.

– А что именно я кричал, помнишь?

– Нет. А это имеет какое-то значение? – в глазах у жены появилось любопытство.

Я набрал воздуху в легкие. Выдохнул.

– Я ей закричал так: «Да когда ж ты станешь БОЛЬШАЯ?». – Я сказал последнее слово с явным нажимом, после чего помолчал и продолжил: – А потом я услышал странный свист.

– А-а-а…

– А свист этот, – перебил я жену, – был рачий. Вот и исполнилось, блин!

– Да-а-а! Ну ты…

– Ну я, я! – ко мне началось возвращаться раздражение при мыслях о нашем будущем.

Жены прислушалась к возне из коридора.

– О!! Слушай! Ведь она почти доела! Надо как-то её минут через десять на улицу вывести?

– О, блин замшелый! – пригорюнился я. И было отчего. Ошейник на Крале был – увеличился вместе с ней (хорошо не надели тот, со стразами), а вот поводок остался таким же. Маленьким, маленьким, с таким же маленьким карабинчиком. И дело было не в поводке и в карабине. Крепкую веревку я б нашел в доме (ремень бы снял, в конце концов), а надежный карабин у меня постоянно в рюкзаке есть. Однако ж… Я задумался.

И мелькнула у меня какая-то подлая по своей сути мыслишка: «Раньше, когда она была маленькая и хулиганила при выходе на улицу или дома, я ее…».

Вечер. Третье января.

Часть первая: сопоставление.

И мелькнула у меня какая-то пугливая по своей сути мыслишка: «Раньше, когда она была маленькая и хулиганила при выходе на улицу или дома, я ее шлепал не сильно, так как боялся что-нибудь повредить. Иногда даже окрика было достаточно. А теперь? Интересно…».

Вот это-то «интересно» меня и пугало… А еще смущало своей зловещей сущностью слово «повредить». Учитывая ее размеры и мои утренние гимнастические экзерсисы… Мдя! Вот уж воистину, прям-таки напрашивается выраженьице (с некой аллюзией на старика Ницше): «Загадывая желание, подумай о последствиях, так как последствия о тебе думать, точно не будут».

Ища веревку и увертываясь от Кралюги (девочка поела, значит нужно поиграть, а ведь скоро и сра… О, боги! А ведь она особенно просить-то и не будет. А размеры? Размеры-то…!) я задумался и погрустнел еще больше. Ведь НИКАКИХ КОМАНД она не знает! И мой авторитет для нее, как я ясно начал понимать, был дутым. Точнее сказать, зависел только от моего размера. То есть эта собака, всегда имела возможность требовать от человека что-либо с помощью лап, мимики, ужимок и уморительного рычанья. И мы всегда смеялись, шутили и давали, в конце концов, ей требуемое. А иногда она и сама брала. И подвергалась, конечно, наказанию… Но так…. Легонько-легонько… Маленькая ж ведь. Махонькая…

Почему-то вспомнились Стругацкие с их незабываемым А.А. Выбегалло и его «…модель Человека, неудовлетворенно желудочно…». Стало грустно и потянуло холодком. Потом я вспомнил про «…наступил очередной пароксизм довольствия…» и между лопаток отчетливо побежали напуганные мурашки. Я отбросил эти мысли как вредные и пессимистические.

Когда наконец-то нашлась толстая, длинная ( метра четыре) веревка, в голову упрямо залезла еще одна цитата из тех же братьев Стругацких: «…модель универсального потребителя… хочет неограниченно…». Стало страшно.