Конечно, реакция правила бал. Она не могла не быть в ответ на вооруженные восстания, уличные бои, погромы имений, теракты, экспроприации и т. д. «Столыпинские галстуки» завязывались на горле тех, кто стрелял, кого брали с оружием в руках. Соратника Ильича, слушателя его питерского кружка рабочего Ивана Бабушкина казнили без суда, когда захватили с обозом оружия.

Но «черный террор» при всей его суровости выглядит либеральным действом по сравнению с «красным террором», начатым в 1918 году, до начала Гражданской войны, в конце лета, после выстрелов в Урицкого и Ленина. В одном Питере к стенке без суда поставили и расстреляли 500 заложников! Одномоментно за два выстрела казнено в Советской России невиновных людей больше, чем за три года «черного террора».

Итак, началась вторая эмиграция – жизнь в Женеве. В этом городе на старинной башне Молар, поднявшейся над площадью с таким названием, в 1921 году исполнили в камне барельеф, где впервые в Европе появилось скульптурное изображение здравствовавшего Ленина.

В верхней части барельефа изображена Женева в образе женщины, которая в одной руке держит щит – герб города, а другую руку простирает над лежащим на земле изгнанником. Босоногий изгнанник с лысым черепом и бородкой – не кто иной, как наш Владимир Ильич в необычной для него позе – поверженного.

Над скульптурной группой надпись: «Женева – город изгнанников». Да, есть такой город в Европе, ставшей приютом для гонимых и бегущих из своих государств нарушителей законов. Женеву можно назвать второй родиной русских марксистов: она дала кров Плеханову, группе «Освобождение труда», от которой пошла-поехала социал-демократия и грянувший вслед за ней большевизм. У марксистов в Женеве имелись типография, книжный склад, библиотека, архив…

Сюда приезжает Ленин, чтобы прожить год сначала в комнате на антресолях, снятой наспех, потом в квартире из трех комнат, где поселится с женой и тещей. Решили прочно обосноваться именно в Женеве, перенеся сюда из Финляндии издание нелегальной газеты «Пролетарий», той самой, со страниц которой раздавались призывы к вооруженному восстанию.

Не успели обжиться на новом месте, как случился удар, от которого содрогнулась вся русская колония эмигрантов как в Женеве, так и во всей Европе. Полиция разных городов арестовала в один день 17 социал-демократов, большевиков, попавшихся с поличным – с ворованными 500-рублевыми банкнотами в руках, которые они пытались разменять в разных банках, чтобы таким образом избавиться от купюр, награбленных летом 1907 года в Тифлисе.

Лично ни Владимир Ильич, ни Надежда Константиновна рискованное поручение партии не выполняли, но были в курсе операции.

Так, в Мюнхене задержали с ворованной банкнотой некую Ольгу Равич, члена женевской группы, по словам Крупской, «нашу партийку». Она из тюрьмы передала перехваченное письмо на имя Николая Семашко, предупреждая его об опасности. Это дало полиции повод арестовать Семашко и других соратников Ильича. Пока шло следствие, в прессе началась шумная кампания, связанная с разменом банкнот и «экспроприацией в Тифлисе», грабежом века. Общественное мнение в свободной либеральной стране столкнулось с непредвиденной ситуацией.

«…Швейцарские обыватели были перепуганы насмерть, – пишет Н.К. Крупская. – Только и разговоров было, что о русских экспроприаторах. Об этом с ужасом говорили за столом в том пансионе, куда мы с Ильичом ходили обедать. Когда к нам пришел в первый раз живший в это время в Женеве Миха Цхакая, самый что ни на есть мирный житель, его кавказский вид так испугал нашу квартирную хозяйку, решившую, что это и есть самый настоящий экспроприатор, что она с криком ужаса захлопнула перед ним дверь».

Да, ошиблась хозяйка. С криком ужаса надо было захлопывать дверь не перед Михой Цхакая, а перед вежливым господином, которому она сдала жилье, ведь именно он и был главой той фракции социал-демократии, которая организовала на Кавказе грандиозный по масштабам грабеж, не снившийся уголовникам.

Возмущались большевиками, попавшимися с поличным, не только обыватели, но и их друзья, швейцарские социал-демократы, не допускавшие мысли об экспроприации, чем потешали до слез своих российских товарищей.

Понятно, почему Ленин с таким «полупрезрением» относился к позиции швейцарских партийцев. Ведь в том государстве, которое он собирался создать, как раз права собственности в первую очередь и должны были быть попраны, а принцип экспроприации – возведен в абсолют, так что кража мешка с деньгами на Эриванской площади покажется мелочью по сравнению с тем, что захватят по всей России.

Как всегда, Крупская выразила точку зрения не только свою, но и супруга, презиравшего буржуазное право и буржуазную демократию, что не мешало ему самому многократно пользоваться их плодами в ущерб этому праву и демократии.

Николай Семашко в дни ареста был не рядовым партийцем-эмигрантом, которых множество слонялось по улицам и кафе Женевы. Он числился секретарем и казначеем Заграничного бюро ЦК РСДРП. Хотя лично в грабеже не участвовал, но отлично знал, что за деньги находились на его попечении, что за пятисотенные бумажки разменивали его товарищи.