Открывшиеся светлые, как вода, глаза, вовсе не были наполнены отрешенной созерцательной мудростью, в них была боль – острая, как лезвие кинжала, отчаянная и слишком человеческая боль. Однако лицо Оракула так и осталось непроницаемой маской, и голос – неживой, словно механический – ровно огласил:

– Совет Старейшин вынес приговор. Ты будешь сослана в недра горы Танос и лишена своей волшебной силы. Ты всегда утверждала, что не нуждаешься ни в ком, так пусть же одиночество станет твоей расплатой за тщеславие, Нерисса.

– Вы не можете! Вы не должны так поступать, – звонко воскликнула Яна, напуганная, кажется, больше самой осужденной. – Нерисса. Пожалуйста, – в темных раскосых глазах стояли слезы. – ты же сама делаешь себе хуже! Скажи им, что раскаиваешься… что сожалеешь… Совет ведь проявит милосердие! Пожалуйста, Нерисса!..

– Мне не в чем раскаиваться! – глухо произнесла брюнетка. – Но ты же, подружка, веришь им, а не мне!

– Тебе предоставлен последний шанс. Ты получишь свободу в день, когда пять стихий соединяться в одном теле. Надеюсь, – взгляд Оракула полоснул, словно отблеск на острие меча, занесенного для удара . – Ты сможешь к тому времени осознать, каково это – пустота и абсолютное одиночество…

– Будь ты проклят! Когда я получу свободу, ТЫ, Оракул, многое должен будешь понять своим Великим Разумом. Я клянусь тебе, ты пожалеешь!!!

Фобос

Ему очень редко снились сны. А такие – сюрреалистичные в буйстве красок и образов – вообще никогда не снились. Не то, чтобы князю недоставало фантазии, но привычка измерять все с точки зрения логики и практичного расчета имеет обыкновение даже на такое явление, как сны, накладывать свой отпечаток. Не было в Фобосе умения поверить в сон или фантазию – даже на долю мгновения. Поэтому редкие сны были какими-то серыми и муторными: перепутавшиеся обрывки воспоминаний, зачастую – скучных и совершенно ничего не значащих, однако засевших в памяти, словно заноза.

Но происходящее сейчас, определенно, не было ни одним из таких воспоминаний. Наблюдать извержение вулкана с расстояния всего в несколько десятков шагов, во всяком случае, князю в жизни не приходилось: хотя зрелище это оказалось, что ни говори, красивое. Хотя, с точки зрения Фобоса, ценящего во всем порядок и систему, излишне шумное и суматошное. Даже во сне обязана была присутствовать хоть какая-то логика, здесь же ее не было и в помине.

Вулкан с грохотом выбрасывал в черное от дыма и копоти небо ослепительные ало-золотые фейерверки, ледяную поверхность лениво рассекали ручейки лавы, словно бы лед не таял, а лава и не думала остывать от этого соприкосновения, кружились в огненных потоках, то и дело со звонким грохотом сталкиваясь, острые ледяные осколки, с шипением поднимались в воздух облачка иссиня-белого пара, почему-то горьковато пахнущие цветущей полынью, словно ледяные островки между огненных рек сплошь поросли невидимыми цветами. И, как ни странно, все это казалось естественным и гармоничным – какой-то непонятной гармонией легкого безумия. Какое-то время Фобос не мог понять, как такое вообще может быть возможным, и ответ был неожиданным. Музыка, незримой нитью прошившая эту картину насквозь, объединяла в себе несовместимое. В этой музыке были горечь полыни, расколотый лед и жидкий огонь, в музыке, отчетливо слышавшейся даже сквозь грохот извержения.

Вообще-то «самый дорогой вид шума» князя никогда не привлекал. Фобос до сих пор помнил нудную головную боль, которую ему приносили устраиваемые когда-то матушкой шумные балы, но гораздо более неприятными были воспоминания об уроках музыки, однажды закончившимися смертью неприятного учителя от магии Разрушения, с которой восьмилетний принц не сумел совладать. Но ЭТА музыка… что-то в ней, наверное, было.

Горечь на губах – смерти нет.

В чем моя вина – тишина в ответ.

Не сверну с пути – умирает вздох.

Не спасет меня ни судьба, ни Бог…

Все, что было – не было,

Все в огне сгорит,

Пламя рыжей птицею к небу полетит.

Имя мое прежнее здесь забудут пусть,

Долог путь в бессмертие –

Я еще вернусь…

Легкий ветра вздох,

Только долгий путь,

Искра на ветру,

Горечь на губах…

Смерти нет… *

Приблизившись к вулкану, князь увидел певицу – кружащий прямо над бурлящей лавой призрак. Когда-то его порой навещала матушка с нудными призывами иметь совесть, однако принц, в отличие от сестры, не желал проникаться воспоминаниями и не давал призраку необходимой для существования силы. Порой он даже осознавал, что не в состоянии вспомнить матушкиной внешности, только какие-то обрывки: золотое дно темно-карих глаз, сладкий запах цветочных духов… Весной, когда зацветала сирень, призрак досаждал ему чаще, чем в любое другое время года. А неожиданная гостья куда больше пришлась ему по душе. Хотя… это с какой стороны посмотреть.

В буквальном смысле, поскольку ровно наполовину незнакомка была редкой и изысканной красоты девушкой с мерцающими черными волосами почти такими же роскошными, как у самого князя, что было особенно необычно, учитывая царящую на Земле омерзительную моду на короткие стрижки, и почти до прозрачности белой кожей. Другая половина лица принадлежала древней высохшей старухе: кожа казалась темной и жесткой, словно древесная кора, а вместо жгуче-черного шелкового каскада эту половину лица обрамляла спутанная седая пакля. Правда глаза: глубокий сине-фиолетовый и янтарно-желтый – смотрели одинаково ясно и остро.

– Ты сейчас спишь? – низким мелодичным голосом фамильярно поинтересовался призрак.

– Представьте себе, сплю. И не люблю, когда мне мешают.

– Ничего не могу поделать, – полудевушка-полустаруха с изяществом развела руками. – я могу существовать только в снах. Пока только в снах. Поэтому… Поэтому мне очень нужна Ваша помощь, князь.

___________________________________________________________________________________

* Тэм. Песня “Смерти нет”

Комментарий к ГЛАВА ПЕРВАЯ. СОН