Макар даже и не заметил, как тихая, во всем послушная жена стала полной хозяйкой в доме, и это нравилось ему. Нравилось Макару, что она такая бережливая, женским приметливым глазом ведет хозяйству строгий счет. «Добрая жена дом сбережет, а плохая рукавом разнесет». Зоя никогда не кричала на него, не ругалась, неприметно, словно мышка в хлебе, заняла место в его душе. Макар как будто остался хозяином в доме, а без Зоиного слова, помимо ее, — ничего не делалось. Макар и тут был доволен: как-никак Зоя заботилась не о чужом, хотела добра своему дому, своей семье.

Рождению сына Макар несказанно обрадовался. Когда у Зои начались схватки и она сказала об этом мужу, он тут же запряг лошадь и сам отвез Зою в Акташ. В родильном доме Зоя лежала десять дней, и Макар каждый день после работы пешком ходил в райцентр. Зоя родила утром, и когда Макар в этот день вечером пришел в роддом, медсестра, улыбаясь, спросила:

— Сына или дочку ждали?

Макар смущенно сказал:

— Сына бы надо.

— Сын, сын! — засмеялась медсестра. — Больше четырех кило весит. Ревет все равно как взрослый.

Макар двинулся было поглядеть на сына, но сестра замахала руками:

— Куда такой! Ребенок испугается…

Макар посмотрел в зеркало на стене. Оттуда на него глянул худой, скуластый, с недельной бородой мужчина. От глаз разбегаются морщины, на переносице — красные прожилки; от жары и ветра лицо загорело, стало коричневым, цвета дубовой коры. «И впрямь, можно человека испугать, — подумал Макар. — Надо бы бороду снять. Ишь щетина!»

Когда Зою выписали, Макар бережно усадил ее в тарантас, подложив для удобства подушку, а сам устроился на облучке. Дома к гибкому шесту подвесил зыбку, тайком от Зои долго смотрел на сына: «Ну, вот, сынок, ты уже видишь все, дышишь… Только ничего еще не понимаешь… Кем ты будешь? Дождусь ли дня, когда станешь мне помогать?»

Мальчика хотели назвать по дедушке — Петром. Но учитель из недавно открывшейся в Акагурте школы посоветовал:

— Макар Петрович, назови сына Александром. Знаешь, сколько было знаменитых людей с этим именем? Вот, считай: Александр Македонский — раз, Александр Невский — два, Александр Суворов — три, Александр Пушкин — четыре… Обязательно назови Александром!

Захмелевший Макар, соглашаясь с учителем, кивал головой:

— Так, так… Ты, конечно, ученый человек, знаешь. А мне что, хоть совсем без имени, только чтоб помощником вырос. Олексан, так Олексан.

Олексан рос здоровым, крепким. В детстве Макар его баловал — видно, сильно любил. До двенадцати лет сам шил Олексану всю одежду, обувку. Мастер он был на все руки, за что ни возьмется — хорошо получается. Шил крошечные ботиночки, катал маленькие валенки, на швейной машине шил штаны, картузы. А сколько игрушек он сделал для маленького Олексана! Макару самому нравились сделанные им вещи, да и сын, он думал, должен был благодаря им сильнее привязаться к отцу.

Олексан любил возиться под навесом со стружками, деревяшками, пока отец что-то мастерил. Макар сделал сыну маленький молоток и, глядя, как мальчик старается забить гвоздик, втайне радовался: «Работник из него выйдет». Сына он любил по-своему, но никогда об этом не говорил вслух. Другие ласкают своих детей на глазах у чужих, а Макар даже наедине редко баловал сына лаской, — лишь иногда проведет корявыми пальцами по мягким волосам мальчика. Может, поэтому Олексан мало привязался к отцу.

Зато в минуты гнева не знал Макар жалости. Как-то Олексан, не спросившись отца, взял в амбаре инструменты и принялся делать скворечник: в школе учительница велела, и Олексану хотелось, чтобы его скворечник был лучше всех. Макар вернулся с работы, увидел, что делает сын, смачно выругался и сильно ударил Олексана.

— Не спрося, не смей трогать инструменты, не твоих это рук дело!

Олексан в то время ходил уже в четвертый класс, и случай этот запомнился надолго. Боялся Олексан отца, всегда казалось ему, что вот-вот он опять обругает, станет бить.

Совсем иначе относилась к сыну Зоя: ласкала, кормила сладостями. Намажет на хлеб масла, сверху меду.

— Ешь, сынок, только не ходи с хлебом на улицу — чужие мальчишки попросят. Смотри, другим не давай, сам ешь!

Маленький Олексан удивлялся:

— Мама, а ребята мне всегда свои игрушки дают, почему мне нельзя им дать? Ну, немножко, вот столечко я дам Петьке или Васе попробовать, ладно? Ведь у них нет дома меду.

— Ишь ты, какой добрый! — бранилась тогда Зоя. — Знай себя, и ладно! Поди, эти голодранцы только и ждут, чтобы у тебя из рук кусок вырвать! — И заставляла сына есть при ней, дома.

В школе Олексан был средним — выделялся только одним: держался в стороне, никогда ни с кем не делился. Шла война, отцы у многих ребят ушли на фронт, их семьи жили трудно. Отца Олексана на фронт по взяли, признали негодным (Макар давно страдал грыжей). Поэтому Олексан и одет был лучше других, и сыт всегда. В школу брал с собой кусок хлеба с медом, на перемене уходил в угол и торопливо съедал. Крепко помнил наказ матери: «Чужим не давай, на всех не напасешься!»

Кончил Олексан семь классов, а дальше учиться не захотел. Сколько ни ругал его Макар, сколько ни ходили учителя домой, уговаривали, — все напрасно. Олексан уперся: «Не пойду — и все!» Сказал, что будет работать в колхозе. Почему — неизвестно. Может, просто смущался парень своего роста: в классе он был самый высокий, и ребята прозвали его «каланчой».