Была у меня одна слабость – велосипед. Мечтал я о нем с юных лет. Кататься, однако, приходилось только на чужих. Мать воспитывала меня и брата без отца. На студенческую стипендию тоже велосипедов не покупали. Но вот в самое, казалось бы, неподходящее время, во фронтовой обстановке, моя давняя мечта неожиданно сбылась. Один из немногочисленных гражданских, не покинувших свои домишки в прифронтовой полосе, предложил мне почти новую машину марки Московского велозавода. Цена была велика: две буханки хлеба, две большие банки тушенки, две банки сгущенного молока, полкило масла. С трудом уговорил я начальника АХЧ 4 выдать мне командирский паек на месяц вперед. Пришлось взять кое-что в долг и у товарищей.

С приобретением велосипеда служба офицера связи – а было это еще до назначения командиром роты – превратилась для меня в радость. Я стал напрашиваться на поручения в отдаленные поездки. С особым удовольствием отправлялся и в город, а то и дальше, на Карельский перешеек, в штаб 23-й армии. Ну а домчаться до соседних частей – к бывшей станции Шушары или в сельцо Купчино, к которому от Средней Рогатки вела пыльная проселочная дорога, громко именуемая Южное шоссе, – было теперь для меня все равно что раз плюнуть. То и дело проносился я через различные «долины смерти» – открытые пространства, просматриваемые и пристрелянные противником. Бывало, фашисты посылали в мой личный адрес парочку мин, а то и снаряд. Заслышав отдаленный хлопок миномета или вой мины, я либо жал на педали, стараясь проскочить опасное пристрелянное место, либо на полном ходу соскакивал с велосипеда и кубарем летел в первую попавшуюся воронку или яму. Словом, мой верный «конь» доставлял мне большое удовольствие и не раз выносил из тяжелых положений. К сожалению, на моем пути ни разу не встретился какой-нибудь «вдохновенный кудесник» с предостережением о той крупной неприятности, которую мне предстояло принять от этого своего «коня».

Став командиром роты, я почти полностью прекратил катания на велосипеде. Не было времени. Да и солидность положения, как мне казалось, не позволяла просто так, даже в свободное время, без особой необходимости разъезжать по шоссе. Остался у меня только один маршрут. Изредка, по вечерам, пользуясь тем, что было светло как днем, я уезжал на пару часов. В городе все еще было туго с продуктами. При каждой возможности я старался отвезти что-нибудь маме и брату.

Уезжал, конечно, с разрешения командира полка. Мигом долетал я до виадука возле «Электросилы», где находился КПП фронта. Пропуск в город у меня сохранился со времени, когда я был офицером связи. Несколько минут уходило на проверку документов. Потом снова в седло. Не успеешь оглянуться – уже и Обводный. Там рукой подать до Технологического. А оттуда недалеко и до Невского. Ну а Невский – это все равно что дома. До моего подъезда от угла Невского и Литейного катить всего минут семь-восемь. Улицы тогда были мало загружены транспортом. Дома я задерживался недолго. Отдам продукты – и назад, в часть. Несусь – аж ветер свистит в ушах. Не задерживался и в пути, несмотря на то что искушения бывали. Тогда, в первую блокадную весну, на улицах, еще недавно таких пустынных, в вечерние часы стало появляться множество молодых женщин. Были они все еще бледны, все еще не по-женски худощавы, все еще не досыта накормлены, но зато веселы, жизнерадостны и жизнелюбивы. Назло войне и блокаде они надевали яркие, цветастые платья, какие были перед войной в большой моде. Группками или попарно женщины прогуливались по тротуарам, шутили, смеялись. Некоторые сидели на подоконниках раскрытых окон…

Конечно, война постоянно напоминала о себе. Она то и дело врывалась на ленинградские улицы. Огненные всполохи на мостовой, дымные пещеры пробоин в стенах домов, кровь и стоны, беготня с носилками, струи воды над руинами – все это по-прежнему оставалось бытом блокадного города. Но уже через несколько минут после артналета на улицах снова становилось оживленно. Силы жизни явно одолевали силы смерти, не боялись их. Да, всем этим женщинам и девушкам хотелось жить, хотелось любить. Это было заметно. Вероятно, никому на свете так остро, так яростно не хотелось жить, как тем ленинградцам, которые выжили среди сотен тысяч смертей, сами в течение долгих месяцев находились на грани смерти и продолжали оставаться под постоянной угрозой…

Скажу прямо – парень я был в ту пору красивый и вид имел, как я уже упоминал, весьма бравый. Стоило мне замедлить ход, как в мой адрес неслись игривые возгласы, предложения остановиться, поговорить… То и дело меня окликали из окон, приглашали зайти, послушать патефон. Не буду скрывать – хотелось мне и поговорить, и познакомиться, и послушать музыку… Бывали случаи, когда и время нашлось бы. Но иначе, чем улыбкой, шутливой фразой, кивком головы или взмахом руки, я ни разу не отреагировал на эти милые предложения. Сейчас даже трудно отчетливо представить себе – почему. Был я тогда в отношениях с женским полом неопытен, нерешителен и маскировал свою нерешительность в первую очередь от самого себя. Старался выглядеть как можно более серьезно и деловито. Я сам проникался уважением к своей солидности: «Лейтенант все-таки, боевой командир… Да и вообще война, не до шуток…».

Однажды солнечным июльским утром я сидел в своей каморке, в деревянном бараке напротив мясокомбината, и писал очередной приказ. Через открытое окно доносилось пение птиц, легкий ветерок шумел иногда в листве кустов и деревьев. Из тарелки репродуктора лилась тихая музыка.

Вдруг неожиданно музыка оборвалась, и штаб обороны города стал передавать очередное сообщение об артиллерийском обстреле. Такие объявления передавались ежедневно по несколько раз в день. Тем не менее я всегда прислушивался к ним с большим волнением. Для меня, коренного ленинградца, улицы и кварталы, которые упоминались, были хорошо знакомы и связаны с какими-либо воспоминаниями… Здесь живет, вернее жил, мой школьный товарищ, а здесь я, стесняясь прохожих, впервые гулял под руку с девушкой… Сюда приезжал в гости к тете и дяде, а здесь стадион, на котором мы, студенты института, сдавали нормы ГТО… А на этой улице ТЮЗ… А на этой… Словом, куда бы ни попадал фашистский снаряд, он так или иначе попадал в меня, в мою жизнь, в моих друзей, в мой город.

Сегодняшнее сообщение особенно меня взволновало. Обстрелу подвергался наш Дзержинский район.

«Как там мама?» – тревожно подумал я.

Время шло. Несколько раз прозвучало: «Интенсивный обстрел Дзержинского района продолжается». Я не мог усидеть на месте и побежал на вышку мясокомбината, где находился фронтовой артиллерийский наблюдательный пункт. С многими артиллеристами я был знаком и нередко поднимался к ним на НП. Оттуда в ясную погоду был хорошо виден почти весь город.

– Мой дом обстреливают! – крикнул я, входя в помещение пункта. – Разрешите посмотреть!

– Смотри, – сказал знакомый артиллерист и, не отрываясь от стереотрубы, протянул мне бинокль. Я прильнул к окулярам. Бинокль был сильный, но разглядеть можно было не так много. Между хорошо различимыми куполами Спасской и Пантелеймоновской церквей над домами стелился черный, словно заводской, дым. Что-то горело. Что именно, понять было нельзя. Может быть, мой дом. Может быть, моя школа… Наконец объявили, что обстрел нашего района прекратился.

Весь день до вечера я провел в тревоге. Чувство беспокойства за судьбу матери и брата с каждым часом нарастало. Я усиленно убеждал себя в том, что ничего не случилось. Не раз вспоминал теорию вероятности. Прикидывал, насколько уязвима наша квартира для прямого попадания снаряда. Но, странное дело, чем больше я убеждал себя в том, что все обошлось, – тем больше тревожился.