— Вот-вот, именно про такого рода предположения я и толкую. Нелепица. Чушь. Он сам был божественным источником.

— Иначе говоря, каких-либо других источников у него не было?

— Не правильнее ли сказать, Уильям, что источники тут сколько-нибудь существенной роли не играют?

— Я рад это слышать. — Отец пронзительно глянул на сына, а тот продолжал: — Шекспир — статья особая, равных ему нет.

Сэмюэл Айрленд по-прежнему не сводил внимательного взгляда с лежащего на столе пергаментного листа.

— А ведь завещание доказывает, что он не был папистом. Вы всё разбираете, отец?

— Тут, в общем, говорится о том, что он отдает свою душу в руки Иисуса.

— Но ни слова о Деве Марии. Или о святых. Нет даже намека на слепую веру. Никакого фанатизма.

Сэмюэл Айрленд взволнованно утер глаза.

— Не может тут быть ошибки, а, Уильям?

— Посмотрите на подпись, отец. Точь-в-точь как на том документе.

Роза Понтинг все еще изучала список получателей рождественской бутылочки с поссетом.

— Ты попусту тратишь время, Сэмми. Если твой сын не желает эти бумаги продавать, какой в них толк?

На следующей неделе в один студеный вечер обоих Айрлендов пригласили в библиотеку при церкви Сент-Милдред, что на Феттер-лейн. Там их радушно встретили доктор Парр и доктор Уорбертон [65] — оба, как положено священникам, в черных одеяниях, с белыми широкими галстуками на груди и белыми манжетами на рукавах, оба в пудреных седых париках.

— Чрезвычайно рад! — сказал доктор Парр.

— Несказанно! — воскликнул доктор Уорбертон.

И оба отвесили изящный поклон.

— Мистер Малоун уже написал обо всем архиепископу.

— Архиепископ очень доволен.

Престарелые церковники так заворожили Уильяма, что он лишь усилием воли отвел глаза и уставился на гравюру в тяжелой черной раме, изображавшую Авраама и Исаака.

— Удостовериться, что наш выдающийся поэт наконец свободен от всех подозрений в приверженности к католицизму, — великая радость.

От обоих святых отцов ощутимо попахивало подгнившими апельсинами.

— Не выпьете ли с нами по рюмочке амонтильядо? — предложил доктор Парр.

— Причем наисушайшего.

Доктор Уорбертон позвонил в крохотный колокольчик; тут же явился чернокожий мальчик, тоже весь в черном, с белыми манжетами и в седом завитом паричке. В руках у него был серебряный поднос с графином и четырьмя рюмками. Доктор Парр разлил херес и предложил тост:

— За божественного Барда.

Осушив рюмку, Сэмюэл Айрленд вынул из портфеля бумагу, которую неделю назад ликующий Уильям торжественно принес домой.

— Вы разбираете средневековую скоропись, сэр?

— Я с ней имею дело всю жизнь.

— Тогда она не вызовет у вас трудностей.

Доктор Парр взял пергамент и передал его коллеге.

Доктор Уорбертон с явным удовольствием нацепил на нос очки и начал читать вслух:

— Прости нам, Господи, все грехи наши и сохрани нас, как ту птаху сладкогласную, что, распростерши крыла, выводит малых деток своих, а потом вьется над ними, дабы сохранить их и уберечь… Что это за слово?

Он передал бумагу доктору Парру.

— От беды, Уорбертон.

— …дабы сохранить их и уберечь от беды. Спаси и сохрани душу короля Джеймса, тобою на престол возведенного. Отлично, Парр! Он перешел в нашу веру, в нашу англиканскую Церковь. Обратите внимание на образ птицы.

Уильям отошел к окну и посмотрел вниз, на Феттер-лейн. На стене, под вязом, виднелась доска со словами: «Здесь был остановлен Великий лондонский пожар». [66]

В зале библиотеки, между окном и стеллажами, висел гобелен, изображавший сцену из Нового Завета: Иисус с первосвященниками во храме. Из полотна выбилось несколько ниток; повинуясь безотчетному порыву, Уильям выдернул их, сунул в карман и обернулся. Наблюдавший за ним чернокожий слуга с улыбкой покачал головой. Поскольку остальные были поглощены завещанием Шекспира, Уильям подошел к негритенку:

— На память взял, — объяснил он мальчику.

Огромные, влажные глаза испуганно смотрели на Уильяма снизу вверх — будто сквозь слой воды.