Я подошел к панели и исполнил приказанное. Колокол поднялся, и в обнаружившемся бассейне, выложенном белым кафелем, я увидел то, что осталось от распорядителей. Они были здесь - Гадайе, Кремна, Миниц и Цимбал. Был здесь и Мальбран, его нетленная рука лежала в стороне, и я сразу почувствовал ее опустошающую силу.

Я рухнул на колени - без отчаяния, без ужаса, потому лишь, что больше не было причины стоять. Я даже не мог удивляться, негодовать, злиться. Что я увижу здесь - в глубине душе я знал это уже давно, знал заранее, еще когда увидел ветхие книги в Блоке Цимбала. Сыновья выступали в поход две тысячи триста пятнадцать раз, и каждая смерть требовала времени, и каждое воскрешение взимало свою дань. План Кремны, такой отчаянный, покоился на допущении, что все произойдет быстро - и все должно было так произойти, должно было, должно было, должно...

Так не произошло. Я мог представить, как тела лежат во мраке - мужские и женские, нагие, в смерти нет стыда - и как они ждут воскрешения, которое никогда не наступит. Сверху, из раструба колокола струится холодок, он овевает руки и ноги, спины и головы. В волосах собирается иней, лед сковывает то, что когда-то носило в себе тепло. Время останавливается, оно словно бы готово ждать вечно, но это иллюзия, то неумолимое, что запустила в телах смерть, можно замедлить, но не отменить. Пока первый Сын превращается в две тысячи триста шестнадцатого, плоть сходит с костей распорядителей и через сливное отверстие утекает в недра комплекса. Ее больше не вернуть, а новые тела не создашь из воздуха.

В Хранилище нет доступа.

Я ничего не мог сделать - не потому, что был глуп или неосторожен. Все было безнадежно уже с самого начала - не только у меня, но и у двухсот последних Сыновей.

Мне оставались лишь правда и никому не нужные кости.

И я потянулся к правде, хотя она страшила меня. Я помнил, что случилось с Мальбраном, рука оставалась сосудом этого случая. Даже издалека я чувствовал, что никакого пробуждения она не даст, что РЕМ-процесс теряет в ней всякую силу. Рука была напоминанием, но не о том, чего я желал. Рука была посланием, но содержало оно не то, что я хотел бы услышать.

Я знал Цимбала, знал Гадайе и Кремну, имел какое-то представление о Минице, хотя и не заглядывал в него глубоко. Вместе с тем Мальбран значил для меня немало - ровно столько, сколько значит образец для копии. Когда я проверял свое тело, я сверялся с ним. Когда я страдал по утраченной коже, могучим мышцам - я страдал, отлученный от него. Все это время он нависал надо мной, как недоступное совершенство, и хотя в нетленной руке его зияла пропасть неведомого, я все же надеялся, что крохотный кусочек Мальбрана уцелел. Познать его - значило унаследовать его решимость и волю, значило продолжить его путь, искать выход на поверхность.

Преодолевая страх, я дотронулся до руки. Кожа была холодная и гладкая, словно у манекена. От прикосновения на ней остался влажный след. Следом я ощутил толчок, и присутствие, заключенное в руке, присутствие, вступившее в Мальбрана после контакта с черной стеной, вошло и в меня.

Я так и не познал Мальбрана. Он ускользнул, его убрали за ненадобностью.

Зато я понял другое.

Мальбран пытался найти выход из комплекса, но выхода не было. Труднее всего мне оказалось представить, что и поверхности, куда должен вести этот выход - тоже нет. Ее не испортили, не загрязнили, не сделали каким-либо образом недоступной.

Ее просто никогда не существовало.

Не было города, в котором жила Кремна, пивной, где после работы сидел Цимбал, цеха, где изготовили протезы Гадайе. Не было лесов, гор, полей и рек. Не было морей и океанов. Не было неба, чистого или укрытого тучами. Не было дождя и снега, грозы и тумана, бурь и ясных солнечных дней. Не было приливов и отливов, не сменяли друг друга день и ночь.

Никогда не было такой планеты, как Земля. Не было Солнца и луны, не было звезд и астероидов, туманностей и черных дыр. Несуществующая гравитация не удерживала разбегающуюся Вселенную, тоже несуществующую. Весь мир, живущий в памяти распорядителей, весь мир, физические законы которого хранило в себе ядро - весь этот мир, манивший меня свободой, разнообразием, величием и красотой, никогда не существовал.

Был только комплекс, реальность ограничивалась его стенами. За ними не было даже пустоты, ибо пустота - это отсутствие чего-то, а отсутствие - это свойство, а все свойства комплекс сочетал в себе. Это трудно было представить, но все обстояло именно так.

И, разумеется, никогда и нигде не существовало такой вещи, как человечество. И не существовало истории этого человечества, его пятидесяти веков цивилизации, войн, смертей, открытий, подвигов и преступлений. Мужчины и женщины, старики и дети - никто из них не дышал, не ходил по земле, не любил, не страдал, не смеялся, не плакал. Ничего не случалось и ничего не происходило.

Всегда и всюду существовал один лишь комплекс.

И однажды он создал в себе пятерых существ. Я не мог сказать, зачем он это сделал - возможно, он хотел узнать нечто, чего в нем не было, такое, что могли сообщить ему только другие.

Эти существа были единственными, кто когда-либо появлялся на этом свете. И он дал этим пятерым существам имена и наделил их свободной волей, дабы они поступали так, как угодно им, а не ему.

Но он не мог оставить их, как есть, один на один с правдой о своем существовании. Если бы Кремна, Миниц, Гадайе, Цимбал и Мальбран узнали, что они - узники, что несвобода их абсолютна, и комплекс нельзя покинуть так же, как нельзя оставить собственное тело - они возненавидели бы и его, и себя. Поэтому он дал им память и место сообразно этой памяти. Умы распорядителей не нуждались в общей картине: хотя цельной истории человечества не было и быть не могло, для комфортного существования им хватало и личного крохотного фрагмента, который они, за блеклостью его и расплывчатостью, обречены были невольно додумывать, совершенствовать, усложнять. На примере Кремны я мог представить эту ложную память разрастающимся клубнем: из обрывков полузабытых разговоров, смоделированных от первого до последнего слова, из запомнившихся никогда не написанных книг, из намеков и образов, заложенных в определенном порядке, в голове ее вырастал целый мир, в реальности коего она была уверена.