— Просила, чтобы пока не объявлять: старый князь нездоров. Я сам против открытого положения жениха. Всегда находил его смешным и глупым. Я сейчас же уезжаю в Петербург, шесть недель на разные необходимые приготовления… Тем временем поправится князь, и мы обвенчаемся… Только скромно, без всякой помпы, прошу тебя.

Пётр Иванович заметно волновался, лицо его оживилось, и руки слегка вздрагивали.

— Отчего бы не объявить до твоего отъезда? — спросил он. — Князь не настолько болен. Я хотел бы дать потом обед… Я уже всё обдумал… Я убеждён, что Баратынцевы не отказались бы приехать ко мне теперь. Как? Что?

Александр нахмурился.

— Удивительное у тебя желание удивить, пустить пыль в глаза. Воображаю, чего ты там надумал.

— Недурно будет! — подмигнул Пётр Иванович. — Перед князьями лицом в грязь не ударим.

— Нет, потерпи. Всё это ещё успеется, — лениво перебил его Александр. — Я уеду сейчас, завтра же. Довольно теперь о княжне? Можно говорить о другом?

— Думаю, что не стоит, — хвастливо и весело перебил Пётр Иванович, — мой свадебный подарок поспеет вовремя, а на эти шесть недель я открою тебе кредит на нужную сумму. Сколько? — весело спросил он.

— Нет! — твёрдо сказал Александр. — Я требую, чтобы ты выделил меня сейчас же. Дай, что обещал.

Пётр Иванович вдруг побагровел. С минуту он не находил слов и только глядел на сына остановившимися глазами.

— Ни гроша! — взвизгнул он вдруг, делая энергический жест. — Слышишь?

— Слышу. Но ты понимаешь, что мне тогда незачем жениться?

— Тебе незачем… Я тебя выгоню вон! Мне ничего не надо от тебя… А ты понимаешь, что ты оскорбил меня?

— Да пойми же и ты, что эта чувствительность тебе не к лицу! — вскрикнул Александр Петрович.

Пётр Иванович затрясся.

— Уйди! Уйди! — еле выговорил он, указывая на дверь.

— Мне хотелось бы, чтобы ты ясно сознал положение, — спокойно сказал сын. — У тебя есть деньги, но тебе хочется почти невозможного: ты бредишь почётом, уважением и властью. Всё это невозможное могу дать тебе только я. Если ты откажешь мне и выгонишь меня, ты проиграешь слишком много. Обдумай!

— Уйди! — почти прохрипел старик.

Александр пожал плечами.

— Мне очень нужны деньги, но я тоже могу рассердиться, наконец, — с ворчливой угрозой пробормотал он.

Пётр Иванович долго не мог успокоиться. Он открыл, окно, и мягкий вечерний воздух вливался к нему ароматными волнами. Его потянуло на воздух; он любил смотреть, как жадно пили и мирно засыпали на ночь цветы. Он нагибался к ним, нежно дотрагивался рукой до их чашечки, и красота или оригинальность их формы или расцветки давала ему радость. Но в этот вечер цветы мало занимали его.

— Он презирает меня! — продолжал он развивать свои невесёлые мысли. — Но какое право имеет он презирать меня? Чем он лучше меня?

Невольно он припоминал свою жизнь. Вся она тянулась, невесёлая, искажённая озлоблением, ненавистью и местью. Удачи её и те были нерадостны, не приносили удовлетворения. Ему ещё памятна была особая, гнетущая боль в душе, пока и она не притерпелась и не начала грубеть. Но и теперь ещё у него были минуты, как та, которую он переживал в этот вечер: минуты большой тоски, большой обиды, минуты, в которые он чувствовал, что на место ненависти в душу его просится любовь, а на место мести — закипают одинокие, тяжёлые слезы. Он прятал эти минуты от людей и никому не показывал ран, которые они наносили ему. У него была своя гордость.

Но, закрывая своё сердце для всего мира, он отдал его своему сыну. Сына он любил, сыну он хотел, счастья и, оберегаясь от людей, которые могли бы отнять у него это счастье, он с детства начал внушать ему презрение к людям, к их мнениям, к их чувствам, научая его пользоваться их слабостями, унижать их и смеяться над ними. Для себя он ждал другого отношения. Он думал, что, убивая душу сына для других, он сохранит её для себя, как сохранил свою для единственного человека, перед которым он не прикрыл бы своих ран. И он искал эту душу. Он говорил себе: «Это мой сын», а находил человека, эгоизм и чёрствое отношение которого всегда удивляли его, как новость.

— У меня есть сын, и у меня нет сына, — мысленно повторял Пётр Иванович. И вдруг ему вспомнился рассказ Александра и слова княжны: «Но моя смерть не избавит моих родителей от бедности». Сам не отдавая себе отчёта почему, он верил в искренность этих слов, не искал в них рисовки, и они незаметно затронули наболевшее место его души.

— А у меня нет сына! — с тоской, похожей на озлобление, чуть не крикнул он.

Ему припомнилось лицо Веры таким, каким он видел его когда-то, когда она аккомпанировала Марову: грустным, жалким, почти плачущим. Он вспомнил, как часто бросалось ему в глаза холодное отношение к Вере княгини, и что-то похожее на жалость шевельнулось в его душе.