– Непремнно, непременно, безъ отговорокъ! – подхватили вс.

– Держу пари, что исторійка будетъ романическаго свойства, – вставилъ Илья Ильичъ.

Иванъ Матвевичъ слегка наклонилъ въ его сторону голову.

– Вы угадали: счастливйшій эпизодъ моей жизни, дйствительно, носитъ романическій характръ. Не удивляйтесь, это было давно, боле двадцати лтъ назадъ. Я былъ молодъ, въ волосахъ ни одной серебряной нитки, и если память меня не обманываетъ, я считался среди пріятелей юношей съ такъ называемой интересной наружностью…

– Помнимъ, – перебили одни.

– Вримъ, – подхватили другіе.

– Для точности надо прибавить, что я тогда только что начиналъ свою карьеру, богатствомъ не обладалъ, а напротивъ, терплъ очень чувствительныя неудачи, которыя и раздражали меня, и оскорбляли, и подтачивали энергію. Становилось подчасъ такъ скверно на душ, что хоть въ воду. Вы, господа, сами этого не испытали, но можете себ представить, что значитъ цлый рядъ глупыхъ, безсмысленныхъ, незаслуженныхъ неудачъ… И вотъ, среди такихъ-то обстоятельствъ, я, представьте себ, влюбился. Предметомъ моей страсти была женщина, главное обаяніе которой заключалось въ томъ, что она была несчастна. Мать ея давно умерла, отецъ женился вторымъ бракомъ. Бдная двушка выросла въ загон; мачиха ее не любила, завидовала ея красот, и постаралась поскоре спихнуть ее замужъ. Мужъ оказался негодяемъ; спустилъ въ два года ея небольшое приданое, и сталъ обращаться съ нею самымъ недостойнымъ образомъ. Сто разъ я заставалъ ее въ такомъ нервномъ разстройств, что не трудно было понять ея положеніе. Какъ ни странно, но это обаяніе несчастія дйствовало на меня еще сильне, чмъ ея красота: до такой степени много тонкой, чудной души чувствовалось въ ея умньи переносить свою участь. Ко мн она относилась благосклонно, но я даже и мечтать не смлъ, чтобы моя страсть могла быть раздлена.

– Не изъ книги-ли это, Иванъ Матвевичъ? – усомнился Петръ омичъ.

Разсказчикъ только посмотрлъ на него своими еще красивыми, серьезными глазами, затянулся сигарой, и продолжалъ:

– И вотъ, въ одинъ послдній декабрскій вечеръ, подъ новый годъ, овладла мною такая тоска, что я призналъ за лучшее не выходить изъ дому. Люди сдлались мн ненавистны, представленіе о веселящейся толп вызывало во мн злость. Я ршилъ запереться у себя, пораньше лечь спать, и обойтись безъ всякой встрчи новаго года. Да и что за смыслъ гнаться за какимъ-то новымъ счастьемъ, привязывать свои надежды къ какой-то календарной точк, когда судьба, видимо, упорно и неумолимо ожесточилась противъ меня? Я собирался послдовать принятому мною ршенію – было часовъ одиннадцать вечера – какъ вдругъ въ передней звякнулъ звонокъ. Слуга мой былъ отпущенъ, и я вышелъ самъ отпереть дверь. Отворяю, и вижу ее – ту, которую я такъ благоговйно и такъ печально любилъ… Въ первую минуту меня охватило чувство испуга. «Что случилось»? – спрашиваю я, усиливаясь разглядть черезъ вуаль выраженіе ея блднаго лица. Оказалось, что ничего не случилось, что она была одна дома, думала, что можетъ быть я приду встртить у нихъ новый годъ, но когда пробило 10 часовъ, невыразимая тоска сжала ей сердце, слезы накоплялись и не пролились, и понемногу непонятная, необъяснимая сила словно подняла и толкнула ее. Она пришпилила шляпу, накинула шубу, и наобумъ, не размышляя, съ очень слабой надеждой застать меня дома, похала ко мн. Объяснять-ли вамъ, что мы оба перечувствововали въ этотъ вечеръ? Вы понимаете сами, что это нвозможно. Я смялся, я плакалъ, я изнемогалъ подъ безмрностью обрушившагося на меня счастья, я не жилъ, а только рялъ гд-то на высяхъ жизни, какъ птица, вырвавшаяся изъ темной клтки и купающаяся въ давно не виданныхъ солнечныхъ лучахъ. Это было больше, чмъ счастье, это было безуміе блаженства. А вн этого безумія, вы помните, мы оба были глубоко несчастны. Но это заставляло насъ только сильне ощущать свое счастье. Въ этомъ и заключается непостижимая, чудная тайна любви, которою она, любовь, только одна владетъ, въ какой бы форм ни проявлялась… Мы ршили немедленно начать хлопоты о развод. Дло шло удачно; два мсяца мы жили своимъ счастьемъ и своими надеждами. А потомъ – она умерла. Неожиданная, неумолимая, безсмысленная смерть положила конецъ всему. Съ тхъ поръ, какъ вы знаете, обстоятельства мои совершенно перемнились. Мн разомъ круто повезло, я теперь богатъ, даже очень богатъ, но все мое счастье, весь смыслъ моей жизни навсегда ограниченъ и исчерпанъ тми двумя мсяцами, съ того кануна новаго года.

Иванъ Матвевичъ замолчалъ и вспомнилъ о своей потухающей сигар. И вс остальные тоже молча занялись своими сигарами.

Странное выраженіе было на ихъ лицахъ, и странное, сложное чувство владло ими. Имъ было какъ будто не по себ, и какая-то неиспытанная жажда загорлась въ душ каждаго, и недоумніе стояло въ потупленныхъ, задумчиво остановившихся глазахъ – словно невдомый яркій лучъ скользнулъ мимо нихъ, отчеркнувъ окружающую темноту…