– Излагайте, Катериванна. Будем принимать меры. Да вы садитесь, в ногах правды нет.

Баба Катя опустилась на скамью, зачем-то сердито пристукнув клюшкой, и начала излагать:

– Решила я сегодня Мишку зарезать…

Майор, слегка офигев от такого признания, предостерег:

– Катериванна, должен вас предупредить, что, согласно статье пятьдесят первой Конституции РФ, вы не обязаны давать показания против себя.

Баба Катя, уловив подвох в словах, когда-то несносного Олежки, огрызнулась:

– Не перебивай, я и сама собьюсь. Какие, на хрен, показания? Козла я решила зарезать!

– А-а-а… Ну, козел это другое дело. За козлов, в любом виде, уголовный кодекс не карает.

– Решила, значит, Мишку… козла то есть… зарезать. И сподобила на это дело Василия Кузьмича. Пошел он сердешный, куда ж деваться. Пошел, да и пропал. Час прождала – нет. Решила, что сбежал, чтоб кровью не мараться. Пошла я к Тише с Мишей… Знаешь братцев?

Майор, сморщившись как от дурных воспоминаний, рубанул себя по горлу, и выдал:

– Еще бы! Это ж мой гемморой!

Прикинув расстояние от майорского горла, до его же геммороя, баба Катя подивилась длине последнего, но вдаваться в детали не стала.

– В общем, подписала их Мишеньку моего зарезать. За литр, понятное дело, иначе не уломать. И пошла домой. Шла то долго, улицами. А они, варнаки, видать огородами шастнули. Пока пришла, да пока в доме свет зажгла, минут сорок прошло. Глянула в сарай – нет Мишки. Кричала, звала – никто не отзывается. Пошла на огород, а у погребочка – матерь божья – все кровищей залито! Не иначе как моего деда зарезали вместо козла…

– Стоп, стоп, стоп. Катериванна, давайте уточним. Василь Кузьмич из дома сбежал…

– Да нет нигде его! Я ж по улице шла, у всех спрашивала, к кому забрести мог! Он, видать, паразит, в погребе заначку свою достал, да там его эти живодеры и прихватили!

– А с чего бы? У них что, неприязнь была?

– У меня неприязнь была! Я ж сколько раз грозилась деду своему, что науськаю на него этих оглоедов, за его пьянки да кобелирование. Но я-то вроде как не всерьез, сгоряча. А они, жлобье, всерьез решили. Или бутылку не поделили, или спьяну деда с козлом перепутали! Что тот козел, что этот! Один от природы, другой по жизни…

Майор только репу озадаченно почесал. Дела, однако. Стало быть, незабвенная Катериванна про похождения муженька знает? И молчала всю жизнь? И где заначка знает, да не трогает. Вот и пойми после этого женщин… Только ведь дело керосином пахнет. Формально «заказ» он и есть «заказ»…

– Катериванна, вы понимаете, что сейчас чистосердечное практически пишите? Я ведь буду обязан и вас привлечь, если подтвердится? Только что-то мне слабо верится. Тиша, конечно, баран и оторва, но зарезать человека, у него кишка тонка. Хотя… Черт его знает, спьяну то… Нет, все равно не верю. Может и не кровь там? А если кровь, то почему именно Василия Кузьмича? Может, они козла вашего в погребе подвесили… Хотя зачем бы его тащить в огород, когда в сарае за балку подвесить удобнее? Незадача. Вот что, давайте-ка проедем, и на месте посмотрим. Пропал Новый год…

Возле погреба майор долго и озадаченно крутил головой, подсвечивая под ноги фонариком. Темные пятна на снегу виднелись отчетливо, и было их достаточно много. Но не настолько, чтобы предположить, что человека, или хоть козла, зарезали насмерть. Однако на вкус действительно кровь! И натоптано так, что похоже на следы борьбы. И в погребе, в свете мощного фонаря отчетливо было видно, погром, и все ступени поломаны, как будто кто по ним кувалдой долбил. Но ведь трупов нет? Да и как можно верить престарелой Катериванне которая, при всем к ней уважении, кажется, стала из ума выживать?..

Так примерно рассуждал майор, не зная, что же предпринять. Возбуждать уголовное дело? Оснований нет. Но оставить без внимания заявление, пусть пока и устное, майор не мог тоже. Оставалось только побеседовать с Тишей и Мишей. Возможно, они смогут что-то прояснить в этой истории…

Тиша с Мишей уже не праздновали, а пошло и безудержно пьянствовали, все еще не отойдя от пережитого. Причем Миша употреблял в положении лежа. Тиша как смог соорудил ему повязку, предварительно сделав на месте пореза компресс. Как полагается: тридцать капель на рану, остальное – внутрь. Потом налепил на порез всю вату, какая нашлась в доме, и обмотал все сооружение старым шарфом, рассудив, что заживет как на собаке, и нечего в Новогоднюю ночь переться с непутевым братцем в больницу. Молчали долго, трагично посасывая водку и, время от времени, поглядывая друг на друга, словно пытаясь определить, сходят с ума поодиночке, или комплексно. Первым не выдержал Миша. Тоскливо глянув на брата, почему-то шепотом попросил:

– Тиша, не берись больше скот резать, а? Это нам наказание.

Тиша, в глубине души признавая правоту младшего, все же резонно возразил:

– А пить, на что будем? Пенсии нам на неделю хватает. Да и жрать надо.

Миша тоскливо выдохнул:

– Лучше трезвым, чем мертвым. Это ж черт за нами приходил! Допились!

Тиша, озлобляясь от покушения на святое, рявкнул:

– Какой, на хрен, черт! Ты чё гонишь, придурок?! Если не пить, то что делать?

Однако Миша не сдавался, пожалуй, впервые в жизни презрев авторитет старшего брата, и истошно завопил в полный голос: