– Картрайт, – вздохнул Рамзи. – Я ни в коем случае не сомневаюсь в твоих умственных способностях. В конце концов, мы вместе учились, и я помню, как тебе давалась учеба. Просто ты ровным счетом ничего не понимаешь как в мире науки, так и в мире археологов, которых наука интересует в последнюю очередь. Зато они более чем серьезно относятся к тому, что в наш здравомыслящий век принято считать суевериями. И правильно делают.

– Ответь мне на несколько вопросов, иначе я больше с места не сдвинусь. Буду сидеть, читать романы и пить бренди до старости.

К этому моменту мы давно вышли из музея и весьма быстро шагали куда-то, хотя никакого конкретного плана у Рамзи вроде бы не было. Во всяком случае, мне он об этом не рассказал. Ну а у меня никаких планов не было тем более – я по-прежнему не понимал, почему взрослые солидные люди, небезызвестные в научных кругах, впадают в такую ажитацию.

– Да, конечно. – Согласился Рамзи не без радости. Возможно, ему самому надоел ничего не понимающий спутник, вроде безымянного биографа напыщенного французского аристократа Огюста Дюпена.

– Что мы ищем?

– Ты меня удивляешь, Картрайт. Мы ищем статуэтку ибиса, которую ты купил в Палестине. – Рамзи улыбался, и в уже тускнеющем зимнем свете эта улыбка, надменная посадка голова и черные глаза вдруг напомнили мне виденные в том же Иерусалиме иконы восточного письма. А может, не иконы, а иногда встречающихся в Палестине странных арабов с почти европейскими чертами лица – у них у всех на лбу еще татуирован маленький крест.

– Хорошо, меняю вопрос. Почему эта статуэтка так интересует всех мало-мальски сведущих египтологов, насколько я могу судить? Ее ищут уже тысячу лет? Так тысячу лет назад никакой египтологии еще не было. Она стоит миллион?

– Она стоит те самые пару фунтов, что ты за нее заплатил. Сколько, кстати?

– Четыре лиры. Это три с половиной, что ли, фунта.

– Дороговато, – заметил Рамзи, и улыбка его стала шире. – За простенькую египетскую статуэтку, у араба… фунта хватило бы.

– Хозяин почему-то отказывался ее продавать. Цену набивал.

– Правда? – удивился Рамзи. – Если он что-то знал, зачем он ее вообще продал?

По-моему, он искренне наслаждался моей беспомощностью и тянул время.

– Да расскажи ты уже, в чем дело!

– Ладно. Эта статуэтка – предмет… религиозного культа, имеющая величайшее значение для своих последователей.

– Ну да. Как я уже говорил, без тайного общества в этой истории никак нельзя обойтись. Не мог бы ты придумать более убедительный вариант?

Конечно, здравый смысл, а также опыт жизни на востоке давно научили меня, что присваивать какой-нибудь рубин Ситторака – очень, очень дурная затея. Что жрецы древних божеств, которых абсолютно не волнует, что на земле давно царит просвещенный девятнадцатый век, готовы защищать свои сокровища до последней капли чужой крови, а главное – вполне способны это сделать. И уж конечно, им невдомек, что использовать неведомые восточные яды, от которых несчастный чернеет и корчится в судорогах несколько суток, моля о смерти, или подсылать туземных убийц, умеющих плеваться отравленными стрелками в спину или быстро и бесшумно резать горло спящим – это не по-христиански и уж конечно не по-джентльменски. Видывал я несчастных, которые польстились на симпатичный камешек в каком-нибудь заброшенном храме в джунглях… или на туземную девушку, почему-то тоже оказавшуюся в этом богом забытом месте. Обычно потом им приходилось либо выблевывать собственные кишки, либо собирать их, вывалившиеся из рассеченного живота, с земли. Да думаю, вам и самим доводилось слыхать, например, о знаменитом Лунном камне.

Но одно дело храмовые сокровища или хотя бы фигурки уродливых африканских божков, из-за которых тоже рискуешь встречей со слишком фанатично настроенным пигмеем, и совсем другое – египетская статуэтка. Во-первых, египетская цивилизация давно и окончательно мертва, и о живых последователях звероголовых богов я никогда не слышал. Во-вторых, я ее не украл, не вынес из гробницы фараона, а честно приобрел на рынке, причем, судя по всему, до этого момента она пылилась в лавке пару десятилетий. В-третьих, таинственный и древний Египет всегда представлялся мне страной весьма разумной, и в ассасинов, пронесших знание сквозь века, не верилось. Правда, я – как и все цивилизованные люди – слышал про страшные проклятия, которыми защищали свои могилы египетские фараоны, и даже готов был допустить их истинность, но я, повторяю, не осквернял ничьих могил.

Так что в целом версия Рамзи казалась мне неубедительной. Правда, один погибший насильственной смертью в этом деле уже имелся, но разве обычные лондонские грабители никогда не убивают хозяев, внезапно оказавшихся дома в неудачный момент?

– Хорошо, попробую. Эта вещь имела величайшее значение тысячи лет назад, но некоторые люди об этом знают. И историки, и кое-какие радикально настроенные мистики и, пожалуй, даже церковные деятели. И, зная о том, как важна она была в прошлом, они вполне могут захотеть заполучить ее себе, раз уж она всплыла после стольких лет забвения. Не знаком ли ты, например, с трудами мадам Блаватской?

– К счастью, нет.

– Да, пожалуй, к счастью, – согласился Рамзи. – Но последователи – ее, и прочих сомнительных мудрецов, могут излишне серьезно отнестись к этому египетскому амулету. Ожидать же от фанатиков можно чего угодно. Такое материалистическое объяснение тебя больше устраивает, о сын рационального века?

– Устраивает. Но теперь я не понимаю, зачем в это дело ввязался ты? Не проще ли предоставить тайным обществам и суеверным историкам самим играть в свои игры? Тем более, в этих играх, как оказалось, убивают по-настоящему?