Я в это время внимательно рассматриваю начальника цеха. Первое впечатление – приятное лицо, доброе, наверное, потому что имеет добродушный вид и все какое-то круглое и мягкое, как у резиновой игрушки. Пал Палыч слушает с улыбкой на лице, не выпуская папиросу изо рта, на его рабочем столе почетное место занимает пепельница размерами с хорошую супницу, наполовину наполненная окурками. После того как учитель закончил говорить, короткую речь произнес Пал Палыч.

Из речи нам стало ясно, как горячо он разделяет политику партии, правительства и лично Никиты Сергеевича Хрущева, и как он ждал этих действий, и как заранее был готов к ним. Дальше он сказал, что только рабочий коллектив может воспитать из нас настоящих строителей коммунизма, и самые лучшие рабочие цеха будут нашими воспитателями. В конце выступления Пал Палыч поздравил нас с вступлением в самый передовой и прогрессивный класс в мире – рабочий класс.

Вся эта процедура заняла не больше двадцати минут. Далее в кабинете появился завхоз – женщина, по нашим тогдашним понятиям пожилая. Она отвела нас в кладовку, подобрала комбинезоны, а потом в раздевалке закрепила за каждым шкафчик. Мы переоделись и вышли в цех. Вышли в очень хорошем настроении, роба преобразила нас, и казались мы друг другу уж больно смешными. В цеху строгой фигурой и холодным взглядом нас встречал старший мастер. Смех и веселье оборвались на полуслове. И пошли мы к слесарному участку, где каждому слесарю старший мастер начал выдавать нас поштучно, сопровождая это действие стандартной речевкой:

– Вот тебе, Иван Петрович, ученик, сделай из него человека и научи мастерству.

Попал я в ученики к Алексею Филипповичу, высокому сутулому слесарю, внешне напоминающему артиста Никулина. Алексей Филиппович был немногословен, выяснил, как меня звать, подвел к тискам, зажал в них стальной лист миллиметров шесть толщиной и сказал:

– Вот твои тиски, вот тебе драчевый напильник. Будешь сегодня учиться пилить и правильно держать напильник.

Где-то с час я старательно шуровал, высунув язык, по железке, постоянно получая замечания от своего наставника, что напильник держу не так. Наконец, когда я уже прилично взмок, Алексей Филиппович произнес:

– Ну что ж, на три с плюсом ты уже тянешь. Пошли на перекур.

Только сейчас обратил внимание на то, что в цеху тишина, все оставили свои станки и идут в один конец цеха, туда, где большие въездные ворота. Пошли и мы с Алексеем Филипповичем. Я иду и внимательно наблюдаю за впереди идущими. Все отработанными движениями достают из карманов папиросы, слегка их мнут, дуют в мундштук. Кончик мундштука крестообразно сминают пальцами и прикуривают. Подходим. В углу цеха два стола, на каждом разбросано домино, вокруг столов лавки и по большой жестяной урне для окурков. Рабочие рассаживаются, разбившись на группы по два-три человека, и оживленно разговаривают, у каждой группы своя тема. Темы стандартные: работа, футбол, женщины и, конечно, анекдоты. В рабочей среде я был впервые, и очень странной показалась речь, представленная могучим русским языком, где буквально после каждого нормального слова шло слово матерное.

Перекур так перекур. Вместе со всеми сел и я, в жизни никогда не куривший. Не хотелось выделяться, хотелось быть таким как все. Тут же молодой рабочий, с веселыми глазами протянул мне папиросы, на пачке написано «Север». Я заколебался.

– Бери, бери, не стесняйся. Тот, кто курит «Северок», не подхватит трипперок.

Все вокруг загоготали. Я взял папиросу и тоже засмеялся. Слово это было мне незнакомо, но по смыслу подумал, что, должно быть, разновидность какой-то простуды. Однако, страстно желая показаться бывалым, подсмотренное начал выполнять в точности, как видел.

Помял, не торопясь, папиросу, и дунул в мундштук. Табак из папиросы вылетел как пуля. На этот раз окружающие меня рабочие почему-то попадали от смеха на лавки. А молодой рабочий с веселыми глазами и говорит соседу:

– Вот видишь, Жора, ты не прав. Говоришь, мать твою, дохляки, дохляки. Глянь, мать твою, как дунул, едрит твою налево, – сущий Соловей-разбойник.

Опять взрыв смеха…. Этот же рабочий дал мне вторую папиросу и зажег спичку, я нервно прикурил, несколько растерянный и расстроенный, и первый раз в жизни затянулся. Дыхание перехватило, папиросы оказались очень крепкими, на глазах выступили слезы, еле сдержался, чтобы не заплакать и не закашляться. Поборов слезы и кашель, затянулся второй раз, но не так глубоко, слегка закачались стены цеха, появилось легкое головокружение. После третьей затяжки прорезалась тошнота, стало совсем нехорошо.

Понял, что третьей подряд невольной своей антрепризы я, наверное, не переживу, и чтобы не опозориться, нужно срочно выйти на улицу. Собрав всю свою волю в кулак, максимально небрежной походкой сделал с десяток шагов к дверям цеха и вышел. Здесь зажал горло, приостанавливая приступ кашля, и кинулся в ближайшие кусты. Упал в траву, дав волю кашлю. Мутило, земля качалась как палуба корабля в шторм. Минут через десять все успокоилось, все прошло. Я встал и пошел на рабочее место. После этого перекура целых пять лет у меня держалось стойкое отвращение к курению.

И вот 12 часов, обед. Мы, ученики, собрались в раздевалке, жуем свои бутерброды, которые прихватили из дома, и оживленно делимся впечатлениями. Однако слышим, что в конце коридора что-то происходит. Какие-то костяные тяжелые удары, взрывы смеха, и странные возгласы:

– Саня, мать твою! Что ж ты все чужих бьешь! Ты ж кривой со вчерашнего и прямо ничего не видишь. Своего надо бить, своего! Вот же стоит, и ноги свесил. Что, не видишь что ли? И резко бей, с оттягом, упадут сразу два. Второй завалится в угол.