– Мама! – собравшись с силами, крикнул в испуге.

Кроватка остановилась. Появился свет, и я понял, что нахожусь на улице, в наших детских санках, с головой укутанный в стеганое одеяло.

– Потерпи немного, сынок. Больница уже скоро, – сказала мама, укрывая меня.

– Не хочу в больницу, – заплакал я, но санки снова куда-то поехали…

Очнулся, когда меня осматривал врач:

– Похоже на тиф, – сказал он матери, стоявшей рядом, – Придется класть в изолятор.

Мама заплакала, а я повторял и повторял про себя новые слова: «Тиф, изолятор… Тиф, изолятор».

Не помню, как оказался на койке в темной комнате.

– Мама! – позвал я.

– Лежи и не ори, – сказал кто-то невидимый.

– Пить хочу. Где мама?!

– Я сказала, не ори! Нет здесь никакой мамы, – ответил женский голос. Я лежал и плакал. Похоже, громко, – Ну, ты у меня сейчас получишь!

Кто-то схватил меня за плечи, приподнял и с силой ударил головой о спинку кровати:

– Будешь орать?! – несколько раз спросил злой-презлой голос. Я лишь плакал от боли и обиды, – То-то же!.. Заорешь, получишь, – тряхнули меня еще раз и бросили на подушку.

Болела голова, хотелось пить, но вовсе не хотелось, чтобы меня еще раз трясли и били об койку. Ведь со мной еще никто так грубо не разговаривал. За провинность ставили в угол, но не били. Похоже, уснул, потому что, когда открыл глаза, было светло. На соседней койке кто-то спал, отвернувшись к стене. Вошла медсестра:

– Нюрка, все дрыхнешь? Вставать пора, – обратилась она к моей соседке.

– Зачем пацана подселили? – спросила недовольная Нюрка, показавшаяся мне взрослой теткой.

– А куда же его? Бокс у нас один. Ты большая, тринадцать уже, а он маленький, шестилетка. Куда его девать?

– А мне до фени, – ответила Нюрка, – Я ему тут житья не дам, – пообещала она.

Обещание она выполнила. Месяц в боксе показался мне адом. Нюрка била и щипала меня по поводу и без повода, она отнимала и съедала все, что передавала мне мама, но самое ужасное – по ночам пугала жуткими историями. Однажды она рассказала о летающей руке, которая влетает в комнату, хватает за горло любого и душит, пока ни задушит…

И вот однажды вечером Нюрка открыла форточку и погасила свет. Я уже засыпал, когда она вдруг вскрикнула и сказала испуганным голосом:

– Эй, пацан, к нам через форточку рука влетела. Видел?

Я ничего не видел, но мне вдруг стало страшно.

– Вон она… Вон пролетела, – продолжила пугать Нюрка, и я влез под одеяло с головой – а вдруг не заметит.

Неожиданно что-то схватило за горло и начало душить…

Как я вывернулся из-под одеяла, не представляю, но смертельный страх придал силы. Пытаясь освободиться от руки, извернувшись, правой ногой попал во что-то мягкое. Кто-то вскрикнул и с грохотом упал, а я закричал во весь голос.

На крик вошла медсестра и включила свет. Нюрка лежала рядом с моей койкой и держалась за живот. Никакой руки не было.

Нюрка не стала ничего объяснять медсестре, а я только икал от страха и еще оттого, что сильно болело раздавленное горло.

– Ну, пацан, ночью сделаю тебе такую темную, как у нас в детдоме, – мстительно пообещала Нюрка, и я не спал всю ночь, ожидая очередной подлой выходки от той ненормальной девчонки.

А утром нас обоих перевели в общую палату. Там меня смогла навещать мама, а Нюрку я больше не видел никогда.

В той больнице я пролежал почти полгода, переболев всеми болезнями, от которых там лечили.

В наш лагерь уже не вернулся. За те полгода моего отсутствия родители получили комнату в двухэтажном доме напротив городка студенческих общежитий «Гигант», где жила Людочка.

В августе мама повела меня в поликлинику. В этот раз на медкомиссию к школе. Как же мечтал стать школьником! Мне так хотелось учиться… Но, взглянув в мой «послужной список», медики однозначно заявили, что по возрасту и состоянию здоровья учиться мне рано.

И вместо школы в начале сентября меня повезли в Люботин, в тот самый детский санаторий, что в Гиевке. После больницы это заведение показалось Раем. Стояла чудесная погода. В саду санатория созревали яблоки. Там я впервые увидел, как они растут прямо на деревьях и даже под ними.

В санатории была школа, и старшие дети с утра ходили на занятия. Я же был предоставлен самому себе и просто сидел в саду, наблюдая за жизнью муравьев и других букашек. Это было так интересно.

А после обеда и тихого часа нас строем приводили на поляну у леса, и ребята играли в подвижные игры, а я сидел под своим дубом у огромной авиационной бомбы, наполовину ушедшей в землю.