А вот Майло Тандаджи, разлепивший глаза как раз к полудню, сидел на кровати, замотанный в полотенце, и со стоическим видом пил добытый где-то непривычно тихой супругой пенный кумыс. Окна были предусмотрительно занавешены темно-зелеными шторами, и в спальне был полумрак, не так бросалась в глаза раздражавшая хозяина дома яркая обстановка. Таби была с юга Тидусса, а там любили пестроту и разноцветье, в отличие от почти монашеской скромности пригорных районов, где родился Майло. Но за дом всегда отвечала женщина, а он не хотел ее обижать.

Напиток был кисловато-сладкий, и считался в Тидуссе лучшим средством от похмелья. Но голова все равно была тяжелой и гулкой, несмотря ни на принятую таблетку, ни на холодный до ломоты в зубах душ после пробуждения. И как это Кембритч ухитряется постоянно напиваться и оставаться при этом в рабочем состоянии?

Скромно опустившая глаза жена принесла прямо в спальню его любимые оладьи, как бы ненароком погладила его по бедру, и выскользнула из комнаты, матушка вообще не появлялась, и было бы полноценное семейное счастье, если бы не пропущенное совещание. Хотя Стрелковский все-таки дозвонился и отчитался по итогам и текущей работе, ощущение было странным.

Тандаджи, несмотря на протестующий желудок, все-таки протянул руку за оладьей, и, незаметно для себя, проглотил почти полмиски. Сразу стало хорошо и бодро.

На огромной кухне, совмещенной со столовой, шуршала посудой жена, и он вышел, сел на хозяйское место во главе стола, поймал ее взгляд — настороженный, даже опасливый.

— Таби, сделай мне кофе, — сказал он, — побольше и покрепче.

Она обрадовалась, достала зерна, ручную кофемолку — ну очень отличается вкус у вручную перемолотых зерен и готового молотого кофе. Ополоснула большую джезву кипятком, поставила в духовку просыхать. Это был целый ритуал, и Майло почти впадал в транс, наблюдая за процессом.

Первый раз она приготовила ему кофе наутро после брачной ночи. Кофе он тогда так и не допил — потащил смущающуюся новобрачную в спальню, но вкус ее кожи, смешанный с горьковато-жестким, чуть дымным кофейным послевкусием, остался в памяти на всю жизнь.

Сейчас она оставалась такой же стройной и гибкой, и совсем без седины, ухаживала за собой, и кожа была мягкой, и грудь высокой… и наряды она любила такие же, цветные, длинные, тидусские. И так же плела черную косу, только теперь она была гораздо длиннее — ниже ягодиц.

Поскрипывала кофемолка, пахло кофе и кардамоном, вскипала вода в джезве, в которую клалось ровно две чайные ложки гречишного меда, а транс куда-то испарялся, оставляя вместо себя вполне приземленные мужские желания.

— Таби, иди в спальню, — сказал он сурово, и сам, не дожидаясь растерявшейся супруги, встал и пошел в их комнату. Растянулся на кровати, чувствуя спиной прохладный хлопок, прикрыл глаза.

— Ты будешь меня наказывать? — робко спросила жена от двери.

— Великие Духи, Таби, ты о чем? — раздраженно спросил он. — Подойди ко мне. Разве я тебя когда-нибудь бил?

— Но я ведь плохая жена, — сказала она грустно, подходя к кровати.

— Хорошая, — возразил он, сощурившись и наблюдая за ней.

— Старая, — пожаловалась она.

— Талия как у девочки, — и Майло обхватил супругу за эту самую талию, потянул на себя.

— Хотела уйти от тебя…

— Женщина, — произнес он строго и глухо, разматывая жену из ее цветных тряпок, — ты так хорошо молчала все утро. Ну вот, а я уже и забыл с этой работой, какая ты красивая.

С кухни послышалось шипение.

— Кофе, — дернулась она.

— Отставить, — рявкнул тидусс, торопливо сдирая последние тряпки.

— Кухня сгорит, Мали…

Он уже целовал ее оливковые руки, распускал косу — обнаженная, сидящая сверху, укрытая черными волосами, она была восхитительна.

— Куплю новую, — отрезал он, обхватывая ее за бедра, поднимаясь и касаясь губами ее груди и чувствуя, как тренированное ежедневными занятиями тело отзывается, как в юности. — Замолчи наконец, женщина. Разрешаю открывать рот только чтобы назвать мое имя.

— Какой ты строгий, Мали… оооох…

На кухню, где плевалась пеной джезва и сильно пахло паленым кофе и специями, прокралась матушка, нахмурилась, покачала головой, выключила огонь. Затем с недоумением прислушалась к звукам из спальни сына и улыбнулась, став похожей на сморщенное радостное яблоко.

— Ну хоть сейчас все сделала правильно, — проворчала она и тихо ушла на свою половину.

Звонок от командира одной из групп раздался через два часа после попытки приготовить кофе. Лукаво поблескивающая глазами супруга, снова замотавшаяся в свое сари, готовила обед, а сытый во всех смыслах Тандаджи чувствовал себя почти героем. Во всяком случае, настроение было самое благодушное.