Итак, Уилльярд заметил изменение выражения на лице Элен, что вызвало в нем метаморфозу. Он снова стал мужиком — первая премьера за долгие годы — и научился разговаривать без хныканья и унижения передо мной, что помогло мне покончить с номером великой утешительницы огорченных.

— Значит, она изменилась, — повторила я тоном благодушного равнодушия. — Она выпрямилась, глаза ее начали двигаться, губы дрожать, и, похоже, она стала дышать. И что здесь такого необычного?

Уилльярд, дрожа от вожделения, тщательно взвесил свои слова.

— Я бы сказал, что он ей надоел.

Я с жалостью одарила его улыбкой. Бедняга Уилльярд. В его взгляде светился огонек надежды. Я должна была предостеречь его.

— Послушай, Уилльярд. Если ты видишь в этом изменении знак, что она его бросит, ты рискуешь испытать крупное разочарование.

Он хотел поспорить. По его мнению, мои аргументы не были достаточно весомы, и, будучи в тоскливом состоянии, он собирался резко возразить мне. Но я уже не могла позволить ему плакаться в жилетку. Комедия и так тянулась слишком долго.

— Такова жизнь, Уилльярд, никто не в силах ее изменить.

Но его было невозможно переубедить. Он считал, что изменение выражения лица Элен означало лишь одно — она наконец пробудилась ради Истины, Уилльярда и его Любви.

Бедняга кружил вокруг нее при каждом удобном случае. С бьющимся сердцем он брал ее за обе руки, чтобы погадать ей. Он никогда не мог скрывать своих чувств, а теперь и вовсе стал таким, каким был в лицее — все свои состояния души он показывал всем. Уверенный в изменении ситуации, он следил за малейшим жестом своей пассии, интерпретировал каждый ее взгляд, каждую ее реакцию как очевидный знак своего возвращения в милость. Вскоре он дошел в своей мании до того, что я ежедневно ожидала, как он свихнется, подхватит Элен на плечо, как соломенное пугало, и ночью украдет ее, чтобы мыть ее посуду и выносить ее помойное ведро.

Бедняга Уилльярд, сегодня его взгляд столь же безжизнен, как и мечта.

В пятницу утром по радио сообщили, что Йон наконец вышел из состояния шока. Я тут же отправилась к Рудольфу, чтобы узнать последние новости. Как сказали журналист и человек с радио, Йон заявлял, что он вовсе не уезжал, а, наоборот, вернулся домой, когда отец Элен выволок его из машины. А значит, его не было в доме, когда было совершено преступление, и он не мог быть его автором.

— Смех, да и только! — возмутился один из посетителей. — Как он может надеяться выпутаться с такими россказнями?

Две разведенки опять разревелись.

— У него есть свидетель, — сказал репортер.

— Свидетель? — спросила я. — Свидетель убийства?

— Кто-то, кто может сказать, где он находился перед тем, как вернулся домой.

Последовало долгое молчание, которое каждый использовал, чтобы расшифровать послание, столь неожиданное и громкое.

Но я все поняла сразу. Я дала возможность другим подумать над новостью, а потом спросила:

— И кто же этот свидетель?

Оба журналиста были не в курсе. Все, что они могли сказать, сводилось к одному — Йон указал на свое алиби и полицейские вскоре приступят к допросу указанного свидетеля. Поэтому я вернулась домой, чтобы не заставлять их ждать.

Я едва успела сварить кофе, как заявился инспектор полиции. Словно случайно, им оказался дурак Билл Раффнер, которого я немного знала еще по лицею. Он приехал по возможности незаметно, взяв обычную машину, и, заикаясь, извинился, что ему надо задать мне несколько вопросов. Самое главное, он не хотел создавать впечатления, что обвиняет замужнюю женщину даже намеком. Но ему поручили вести следствие, а Йон отчаянно пытался доказать свою невиновность с помощью другого проступка, несовместимого с убийством, но обеляющего его в ужасном преступлении.

Раффнер неловко переступал с ноги на ногу, не зная, с чего начать.

— Садись, Билл, — посоветовала я, чтобы помочь ему справиться с ногами.

Потом, чтобы занять ему руки, я дала ему чашку кофе и пригласила выложить свое дело.

Он с радостью сделал это, поскольку я позволила ему напрямую приступить к теме отвратительных инсинуаций Йона.

— Брейнард утверждает, что не уезжал с места преступления, а напротив — вернулся домой. А его тесть утверждает, что увидел свет фар через стекло задней двери и услышал рев двигателя и что Брейнард смывался.

— Я читала об этом в газете. Он убегал, убив ее.

Раффнер кивнул, и поставил чашку с блюдцем на стол.

— Тогда, конечно, тесть бросился на улицу… остановил его и спросил, куда это он отправляется с такой прытью.

— А что ответил Йон?

— Ни тот, ни другой не помнят, но тесть утверждает, что Брейнард сказал, что куда-то уезжает. Именно поэтому он вытащил его из машины и приволок в дом.

Что безусловно было весьма затруднительным, ибо отец Элен был слишком стар, чтобы хотя бы на миллиметр сдвинуть Йона с места. Самое большое, что он мог сделать, так это схватить Йона за лацкан пиджака и чуть-чуть подтолкнуть в сторону двери.