В общем, получалось так, что она делает мне почти великодушное предложение.

— Так, Ипполит Игнатьевич, я забыл, это Ярославское шоссе?

— Да, да, Женя, Ярославское.

Риск был тридцать три процента, и я согласился. В конце концов она действительно требовала не столь уж много. Две субботы, и десять дней летом. Чем она будет заниматься эти тридцать четыре дня в году, мне было неинтересно, я это просто знал.

Ипполит Игнатьевич сел рядом со мной.

— Ты меня обманул, — сказала Майка с заднего сиденья. И я отчетливо услышал интонацию Нины. По крайней мере в том, кто мать девочки, сомневаться не приходилось.

Соглашаясь на предложение Ниночки, я даже не представлял, что это такое: день с ребенком. С почти наверняка чужим ребенком. Не очень-то приятным ребенком. Нет, она не носилась как заведенная, не изводила меня своим диким плеером, не капризничала по поводу еды, но ее ехидная самоуверенность в совокупности с моим чувством истерической ответственности за нее, изводили меня.

Когда мы проезжали мимо ВДНХ, я подумал, что скульптура де Голля перед гостиницей «Космос» очень похожа на Иполлита Игнатьевича. Хотел ему сказать об этом, но пожалел старика.

— Ты меня обманул, — вновь заявила Майка. — Крокодил и аллигатор отличаются не потому.

Сделаем так — попробуем извлечь пользу из создавшейся ситуации. Но какую можно из нее извлечь пользу? Будем хотя бы радоваться тому, что мне удалось две грубо использующие меня силы забить в один флакон: выполняя просьбу неприятного, но несчастного старика, и одновременно выгуливая свою якобы дочурку, я совмещаю неприятное с неотвратимым.

— Крокодил живет в Африке, а аллигатор в Америке, — повторил я свою версию двухнедельной давности.

Девочка тихо, но презрительно усмехнулась:

— У крокодила двигается верхняя челюсть, а у аллигатора — нижняя!

Я невольно повернулся к старику: мол, представляете, Ипполит Игнатьевич, срезает нас молодежь, как хочет. А он посмотрел на меня с таким горестным превосходством во взгляде, что я сначала устыдился, а потом разозлился. И в отместку ему вспомнил (про себя, конечно) историю, как его отлупил какой-то подросток в метро. Ипполит Игнатьевич увидел, что тот проскользнул внутрь не заплатив, прилепившись к спине товарища, и не прошел мимо, схватил за рукав — нарушаешь! И тут же получил липким юношеским кулаком по очкам. Интересно, потерял ли он после этого веру в подрастающее поколение, а то ведь сколько раз мне доводилось слышать от него характерный благобред: какая у нас замечательная молодежь! А она, молодежь, сидит вон там сзади и прогрызает мне спину.

— Вы понимаете, Женя, сегодня я получил одну совершенно достоверную информацию, и меня как током ударило или молнией.

— Информацию? Какую, откуда?

— По телевизору.

Нет, кажется, дед все же рехнулся.

— Вы посмотрели телевизор и решили, что я должен немедленно везти вас за город?

— Понимаете, все сходится. И место, и все остальное. И то, что нас с Анной Ивановной с полгода назад потянуло по Подмосковью путешествовать — тоже рок. Понимаете?

— Нет.

— Я, конечно, потом объясню, это должны все знать. Но, главное, это надо как-то предупредить. Люди могут пострадать сильнее, чем заслужили.

Я ожидал, что он сейчас развернет всю скатерть-самобранку своих версий, а он вдруг одернул себя и затаился в уголке у двери.

— Вам плохо?

Не открывая глаз, он тихонько спросил:

— А мы можем ехать быстрее?

Очень трудно бывает сдержаться после поступления из публики такого вопроса.

— Нельзя. У меня старенькая машинка, ее надо беречь.

— А ты мне и про Мону Лизу наврал, — вздохнула сзади Майя.

— Не помню, что я говорил про Мону Лизу.

— Я спросила, почему ее зовут Джоконда.

— А я?

— А ты сказал, потому что она не Анаконда. Ты думал, что это смешно, а на самом деле Джоконда — просто ее фамилия. И мужа ее.

— Читать вредно.

— Женя, по-моему, нам нужно здесь повернуть.

— По-вашему, нужно, а по правилам — нельзя.

— Если мы не свернем, я не смогу показать вам место.

Я свернул.

И вот мы прибыли на место.

— Давайте выйдем, Женя.

— Мы же спешим.

— Я покажу вам что-то важное.

Когда следственные органы не выполняют своих обязанностей, некоторые потерпевшие сами начинают ползать по месту преступления с лупой. Какие следы он собирается предъявить? Прошли недели, тогда лежал снег, теперь его нет. Бледный ветреный март.

— Идите сюда.

Серые подмосковные домишки, щербатые заборчики, голые яблони, редкая ворона пересекает воздушное пространство поселка. По шоссе сплошным потоком прут фуры, такое впечатление, что они стоят гудящей стеной.

— Смотрите! — Он сунул тростью в сырой воздух, и порывом ветра старика качнуло как флюгер. — Видите?!

— Эту антенну?

За чахлой деревней почти перпендикулярно к гудящей трассе начиналась дорога, кое-как обозначенная редкими голыми деревьями и поблескивающая дорогим асфальтовым покрытием. Она аккуратно перемахивала через невидимую за ивняками речку и огибала холм, очень равномерно поросший высокими, неестественно стройными соснами. Из сосновой толщи поднималось на приличную высоту, метров на шестьдесят-пятьдесят, решетчатое четырехугольное сооружение, наверху которого была прилеплена круглая блямба вроде телевизионной тарелки, но коричневого, военного цвета.