Я с удовольствием повторю это еще в третий раз: Шанс. Поэтому используй его. Заставлять плакать пятиклассников это совсем что-то другое.

– Но она правда не справляется с этим ..., - защищалась я с неполной силой. Я сама знала, что была учительницей, которую боялись - но только во время этого проклятого кружка я поняла, как на самом деле было сложно шить.

Сколько всего нужно принять во внимание и как быстро такая машинка может выйти из под контроля - что постоянно случалось, если ей управляла не я.

Или запутывалась нитка или челнок цеплялся, нитка рвалась, куски материи скользили вкривь под иглой - это была словно загадка, почему мне так легко давалось шитье, я могла делать это, чуть ли не во сне, а очкастая изготовляла каждый день куски ткани для мусорки.

– Она тебя боится. Разве ты этого не видишь?
– пробормотал господин Рюбзам и незаметно указал на стол Надин. С поникшими плечами она сидела перед швейной машинкой и каждые пару секунд травмированно всхлипывала, так будто я ее побила.

Картина несчастья. Это я тоже видела, но это не помогало мне лучше ее выносить - совсем наоборот, ее неуверенность и страх заставляли меня нервничать.

– Я хочу снова заниматься паркуром ... с моими ребятами ... или по крайней мере вести паркур-кружок, почему мне нельзя заняться этим?

– Потому что в больнице нет столько много свободных кроватей и потому что это было бы наградой, а не шансом.

Один момент я размышляла над тем, окупится ли то, что я начну дискутировать об этом с господином Рюбзамом, могла ли награда тоже быть очень важным шансом, чтобы проявить себя, но сразу же отказалась от этой мысли. Я была не в форме, уже весь этот день.

Мой кости казались мне тяжелыми, мышцы усталыми, и я еще не одного раза по-настоящему не смеялась. Да и с кем? Софи все еще сердилась на меня, ребята обращались со мной так, будто у меня чума, а Леандер уже в течение недель появлялся только ночью, чтобы с важным лицом смотреть в потолок и иногда шептать «Хммм ...» или «Ах, теперь я понимаю ...» или же «Именно так это и должно быть».

Так как в ванной не стояло новых продуктов для ухода за телом, на моей полочке не оказывалось неизвестных дисков и на нем не было одето новых вещей, то я могла предположить, что он проводил свое время не с «одалживанием». Одалживанием Леандер называл простое воровство. От этого он очевидно отказался.

Утром он уходил, ничего не имея в руках и приходил вечером снова без ничего - и все-таки он постоянно был погружен в мысли, никогда не делясь ими со мной. Всегда, когда я спрашивала его об этом, то пожинала только резко поднятую вверх руку и напыщенное тсс!. Это тоже раздражало меня. Неудивительно, что я заставляла плакать пятиклассников. Где-то же мне было нужно избавляться от разочарования.

– На сегодня ты можешь идти, уже ведь почти четыре часа, - проник хриплый, закуренный голос господина Рюбзама через мои неприятные мысли о Леандере и очкастой.
– Пожалуйста старайся больше и будь немного более дружелюбной. Лишь чуть-чуть. Эти девочки когда-то восхищались тобой, а теперь ...
– С сомнением господин Рюбзам смотрел на ряды скамеек. Да, я сама это видела.

Мои ученицы казались все запуганными и у меня было неприятное чувство, что в их уважение по отношению ко мне день ото дня примешивалось все больше непризнания. После нашего паркур-мероприятия на Рождество я была в школе чем-то вроде героини. Незнакомые ученики заговаривали со мной и хотели от узнать, как можно научиться паркуру и что я уже умела делать.

Но с моим мнимым воровством (Леандер) и еще более мнимыми сигаретами (снова Леандер) и моим прерванным пребыванием в исправительном лагере в США (Леандер в пятой степени) я в основном проиграла симпатии, относящиеся ко мне.

Об этом много шептались и злословили, но в мои глаза почти больше никто не смотрел. Еще несколько часов кружок подобного рода и девочки подадут прошение, чтобы получить другую руководительницу. Условие же господина Рюбзама было таким, чтобы я дотянула до конца года - успешно.

Значит еще битых два месяца. Кроме того мне нужно было улучшить средний бал моих оценок и я пообещала на переменах помогать в киоске. Мазать булочки, вместо брейк-данса. Моя жизнь стала отстоем.

Из меня вытягивало силу, делать все эти вещи. Для меня было загадкой, как при таких обстоятельствах я смогу закончить с Леандером тройной прыжок - а именно на его самом важном, заключительном этапе, становления человеком. У нас был только лишь еще ограниченный отрывок времени, а что делал он?

Отгораживался от меня по старой привычке и отказывался сказать, какой совет дал ему дядюшка Гуннар в США для дальнейшей жизни. Я не знала ничего, кроме того, что он уже сказал мне - порядок, ясность, мир. Именно это я напрасно и искала, и в самой себе и во всем другом.

К этому еще беременная мать с непредсказуемыми колебаниями настроений - с меня было достаточно. Даже папа исчезал все чаще, так же и вечером в подвал, потому что больше не справлялся с мамиными эмоциональными атаками.