— Я знаю, какая была я и какая была ты, корова, — погрозила старуха пальцем в сторону входной двери. — Неотесанная деревенская баба. Что бы ты делала, если бы не мы с Мишей? Работала бы дворничихой, спилась и подохла в нищете и грязи. Погоди, погоди, я тобой займусь.

Анжелика Федоровна оттолкнулась от шкафа, как океанский лайнер от причала, и поплыла дальше.

Комната Зойки сразу за столовой. Там раньше была комната сына. Вот еще одно преступление тупой коровы — она куда-то выселила сына. Ее, Анжелики Федоровны, родного сына, позднего и самого любимого ребенка. Скорее всего, она просто не пускает его в квартиру. С нее станется. Безумная баба! Надо будет на обратном пути открыть дверь. А еще лучше сделать это ночью, пока корова спит. Сын придет, дернет за ручку, а дверь-то и не заперта! Только бы хватило сил после сегодняшнего похода за фотографиями.

Вот и дверь комнаты.

Старуха решительно толкнула ее от себя. Ожидая увидеть там, по меньшей мере, притон, она с неудовольствием обнаружила в полусумерках дождливого дня, что почти ничего в комнате сына не изменилось. Тахта в углу, платяной шкаф, письменный стол у окна, книжные полки с Купером, Лондоном, Сервантесом и Полным — собранием сочинений Пушкина. На то, что здесь обитала корова, указывали лишь горшки с вездесущей геранью да огромный лифчик, перекинутый через дверцу шкафа и напоминавший две сшитые вместе детские панамки.

— Бесстыжая дрянь! — заключила старуха, с отвращением сорвав лифчик и бросив его в угол, туда, где стояла ваза с камышами. — Куда ты их спрятала, а? Куда? Думаешь, не найду? Еще как найду. Я у себя дома. А ты несчастная приживалка.

Она принялась с азартом обследовать территорию. Выдвигала ящики, усердно рылась в старых журналах и газетах, не обращая внимания на то, что они огромными желтыми хлопьями летят на потертый ковер; перебирала непослушными костлявыми пальцами какие-то толстые тетради и папки с рукописями. С началом поисков, казалось, силы ее удесятерились. Она отнесла это на счет близости вожделенных фотографий. Они давали ей силу. А как только снимки окажутся в ее руках, корове не поздоровится.

— Будь уверена, я укажу тебе на дверь. Давно пора. Я была к тебе слишком добра. Даже чересчур добра. Одежда для твоих детей, деньги, продукты… Что, забыла, как клянчила у меня все это в свое время? Так ты теперь платишь за мою доброту: издеваешься надо мной в моем же собственном доме. От гнусных тварей ничего другого ждать не приходится. Им даешь палец, они кусают всю руку. Их жалеешь, а они тебе же хамят в лицо. Я тебе покажу «обделалась». Я тебе покажу «фифа». Я тебе покажу «чего надо»! Десять минут на сборы. Манатки в руки — и вон из квартиры. Присосалась… Ни днем ни ночью покоя нет. Видит же, что не люблю. Такой скандал каждый раз. Нет, сидит, паскуда такая, и ни с места. Куда спрятала фотографии, мерзавка, а? — гневно вопрошала старуха, словно сама Зойка стояла перед ней, виновато опустив голову. — Где фотографии, корова? Куда девала, я спрашиваю? Ты, видно, забыла свое место? Забыла? Так я напомню.

Фотографий нигде не было. Но они здесь, где-то рядом. Анжелика Федоровна это чувствовала.

— Ты что, старая? У тебя совсем крыша поехала?

В пылу поисков Анжелика Федоровна и не услышала, как Зойка вернулась. На ней был мокрый платок и старенький плащ, в котором она выбегала в гастроном внизу.

Длинная острая игла страха пронзила старуху. Страха и неожиданного стыда. Но запал решимости был еще велик.

— Я хочу получить свои фотографии. Изволь мне их вернуть. Слышишь? Немедленно.

На какое-то мгновение можно было подумать, что беспомощная старуха превратилась в прежнюю хозяйку дома. Спина распрямилась, голова надменно вздернулась, в глазах читалась непреклонность.

Зойка вошла в комнату, стягивая мокрый платок.

— Что ж ты, дура старая, никак не уймешься? — с суровой усталостью сказала она. — Что ж ты мне кровушку пьешь, а? Сказано же: лежи тихонько в кроватке своей и сопи в две дырки. Что ты тут мне устраиваешь?

С каждым произнесенным словом старуха все больше горбилась. Глаза ее тускнели. Руки беспомощно пытались натянуть на зябкое тело ночную сорочку.

— Что ты мне тут воюешь, а? Не отвоевалась, да? Не отвоевалась?

Зоина фигура с каждым мгновением тяжелела, наливалась отчаянной, истерической мощью. Скрученная на ходу газета хлопнула Анжелику Федоровну по плечу. Та пискнула и зажмурилась.

— Просила же человеческим языком — не ползай по квартире! Просила человеческим языком! — все повышала голос Зоя. — Ноги бы тебе твои переломать! Грохнулась бы башкой своей посреди коридора! А мне тебя каждый раз таскать? И убирать за тобой по всей квартире?

— Перестань! — взвизгнула надтреснутым фальцетом Анжелика Федоровна, не замечая своих слез. — Прекрати немедленно! Как ты можешь со мной так? Я хочу свои фотографии! И все. Отдай их мне!

Зоя молча подхватила ее под мышки и ловко поволокла обратно в спальню.

— Пошла прочь! Прочь! Прочь! — причитала Анжелика Федоровна.

Устало бросив хозяйку в постель, Зоя поправила растрепавшуюся прядь и погрозила пальцем:

— Только попробуй, пикни мне еще раз! Ни челюсти своей не увидишь, ни телевизора. И радио заберу. А цветы тронешь — руки пообрываю, как эти листья. Так и знай.