Дан де Квилли тяготел к мистификациям и фантастическим сюжетам, вплетал, например, в свой репортаж сообщение о том, что в горняцком лагере появилось привидение. Была сильна у него и общественная «струнка». Он смело вставал на защиту бесправных китайцев, нападал на полицию, на правительственные учреждения. Твен любил «старика Дана» за смелость, за полет фантазии; его собственный стиль был еще угловатым, лишенным литературной тонкости. Манера, Марка Твена с ее иносказательностью приводила к тому, что читатели не всегда понимали его юморески или понимали не так, как желал автор.

Работа с Даном де Квилли заполняла пробелы журналистского воспитания Твена: он учился писать проще и яснее.

Твен охотно общался с весельчаком, забиякой и задирой Стивом Гиллисом, которому ничего не стоило ввязаться в драку, вызвать кого-либо на дуэль; с Р. Дэгеттом — одаренным журналистом, мастером газетной полемики. Дэгетт учил Твена искусству вести газетные бои с городскими промышленниками, редакторами других газет, полицейскими властями и т. д. Обладал он незаменимым качеством учитывать все слабые стороны противника и метко поражать его, целясь в самые незащищенные места. Его прямота и принципиальность высоко ценились Джо Гудменом и всеми сотрудниками газеты.

Со Стивом Гиллисом Марк Твен «упражнялся» в бесчисленных проделках, бражничал и распевал на улице им сочиненные сатирические непристойные стихи, задирающие «видных» горожан. Одну из таких песен — богохульную и дерзкую — друзья распевали уже в Сан-Франциско, куда молниеносно должны были оба переселиться: им грозило тюремное заключение за вызов на дуэль некоего Катлера. По законам Невады, дуэлянтов сажали в тюрьму. Марк Твен и Стив Гиллис — зачинщики дуэли — с первым дилижансом отправились в Сан-Франциско (в мае 1863 года). Раблезианский рассказ Марка Твена «1601» имел свой прототип в той песне, которую Твен и Гиллис распевали на улицах Сан-Франциско.

Неугомонный Стив Гиллис изувечил кабатчика в драке, был привлечен к суду; Твен взял друга на поруки, а тот сбежал и не явился на суд. Пришлось бежать и Твену. Оба скрылись у Джеймса Гиллиса — брата Стива, старого золотоискателя, жившего в горах. Знакомство с Джеймсом было приятным. Он имел много хороших книг и был большим знатоком западных юмористических сказок-небылиц. По вечерам Твен с огромным удовольствием слушал искусного рассказчика. Днем искали золото, которого так и не нашли.

Среди литературных знакомств Твена в Вирджиния-Сити интересным было общение с Артимесом Уордом (настоящее имя Чарльз Фаррар Браун).

Артимес Уорд был в зените славы, его комические лекции пользовались большой популярностью. Но и Марк Твен к тому времени уже составил себе имя; его статьи перепечатывали другие газеты с очень лестными для автора заголовками. «Дикий юморист прерий», как назвал Уорда Твен, встретился с «буйным юмористом Тихоокеанских Склонов» — титул, которым газеты одарили самого Марка Твена. Встреча удовлетворила обоих. Твен был в восторге от комической манеры Уорда-лектора, а Уорд был очарован литературным «братством» Вирджиния-Сити настолько, что прожил в городе вместо двух дней несколько недель. Позже в письме к Твену он вспоминает время, проведенное в обществе виргинских журналистов, как «яркое пятно своей жизни». Твен тоже не забыл этих дней и в письме к Олдричу в 1871 году подробно описал один из вечеров с участием Гудмена, Уорда и других, когда много было читано стихов, выпито вина и выпущено острот [42] .

Марк Твен считал Уорда отличным артистом-рассказчиком и особенно восхищался его уменьем выдерживать паузы. Позже и сам Твен мастерски владел «искусством паузы» (его выступления с негритянской легендой «Золотая рука»). Твен очень правильно расценил обаяние комических лекций Уорда: оно заключалось в его манере, а не в материале. Манера Артимеса Уорда — подчеркнутое «простачество» рассказчика, введение комических недоразумений, использование диалектов, обыгрывание нелепых и абсурдных положений, пародирование библейских текстов — резко отличалась от канонизированных и общепринятых литературных форм. Это было замечено литературной общественностью Запада, об этом трубили газеты, предсказывая Уорду великую будущность. Но он не оправдал надежд.

В буржуазном литературоведении не раз поднимался вопрос о влиянии Уорда на Марка Твена, но решался он однобоко. Действительно, все то, что характеризовало манеру Уорда-рассказчика, войдет и в литературный обиход Марка Твена, но не потому, что Уорд влиял на Твена, а потому, что оба молодые литераторы заимствовали из одного и того же источника — из народного юмора.

В этом смысле можно говорить о литературной школе западных юмористов, первыми представителями которой были Артимес Уорд и Марк Твен. Вместе с тем, на наш взгляд, между ними существовала и качественная разница, явившаяся причиной того, что Уорд остался безвестным, а Марк Твен стал гордостью национальной литературы. Уорду не хватило таланта ввести живой народный юмор в литературу, не растеряв его очарования. Рассказы Уорда в печати выглядели бледными, худосочными, лишенными красок и юмора: он механически переносил в литературу приемы устного юмористического рассказа.

У А. М. Горького есть замечательно емкая характеристика народных и литературных форм языка:

«Деление языка на литературный и народный значит только то, что мы имеем, так сказать, «сырой» язык и обработанный мастерами» [43] .

Артимес Уорд переносил «сырой» язык в литературу, Марк Твен избежал этой ошибки.

Жизнь и работа в Сан-Франциско столкнули Марка Твена с новой группой писателей-журналистов. Это был круг литераторов, группировавшийся вокруг первого периодического калифорнийского издания «Голден эра». Марк Твен попеременно сотрудничал то в газете «Голден эра», то в «Калифорнией», но с гораздо меньшим успехом (у редакторов, зависимых от местных дельцов, — не у читателей), нежели в Виргинии. В Сан-Франциско у него оказалось больше времени заниматься техникой литературной работы, чем в шумном горняцком лагере. Он вошел в круг литераторов Сан-Франциско как журналист «с именем», хотя многие из них обладали большим литературным опытом, чем Твен. «Он никому не подражает. Он — сам школа», — почтительно отозвался о Марке Твене один из молодых писателей Сан-Франциско Фитцхьюг Людлоу.