– Кис-кис-кис, – позвал Макс еще раз.

Он протянул руку к коту на моих коленях, а потом снова ее отдернул. Задним числом я понимаю, что именно в тот момент я принял решение.

Почти сразу по возвращении с Кюрасао я пришел к Максу домой, даже не отоспавшись после смены часовых поясов. Наверное, мне казалось, что все надо делать быстро, что я не могу ждать до завтра. Что-то подсказывало: до этого мне ни в коем случае нельзя натыкаться на «старых» друзей.

Макс казался заспанным, хотя было далеко за полдень. Он не притворился удивленным и никак не показал, что рад меня видеть. По всему его поведению было видно: за время моего отсутствия он думал обо мне гораздо меньше, чем я о нем. У меня даже сложилось впечатление, что он не имел ни малейшего понятия о том, где я пропадал все это время.

– Кюрасао, – медленно повторил он, потирая заспанные глаза.

Он пробовал это слово на вкус, будто липкий ликерчик, который ты никогда не нальешь себе сам и для которого в любом случае было еще рано.

Говорят, что, перед тем как разбиться насмерть или в то мгновение, когда целятся прямо тебе в голову, перед тобой проносится вся жизнь. То же увидел и я, подняв руку с подлокотника и медленно поднося ее к голове кота, урчащего у меня на коленях, – все те моменты, когда я пролезал сквозь игольное ушко.

А потом я увидел – словно застывшее в воздухе изображение – кота в прыжке, на полпути к матрасу, в тот памятный субботний вечер, почувствовал когти, которые через простыню и одеяло добрались до моего лица, острую и вместе с тем оглушающую боль, зубы, вонзившиеся мне в предплечье, а потом крепко схватившие за пальцы…

Когда я уже почти поднес руку к голове кота, он повернулся на бок, раскрыл пасть и издал звук, больше всего напоминавший жужжание сверла бормашины, быстро вгрызающегося в зуб мудрости. Я видел розовые десны с каплями слюны, розовый язык и за ними – пустоту горла, черную и мрачную, наподобие колодца, из которого никогда не вернется ни луч света, ни эхо.

В тот момент, когда Макс сделал шаг вперед, я положил ладонь коту на голову. Звук стал громче, а кот резко повернул голову в сторону, будто хотел стряхнуть с себя чужую руку. Но когда я медленно провел рукой по его голове, а затем по шее и по всему телу, он успокоился. Урчание стало ровным, а когда рука остановилась там, где спина переходила в хвост, яростно описывающий круги, он даже с удовольствием потянулся.

Я поднял руку и снова начал с головы. Кот прикрыл глаза и, казалось, заулыбался. Рычание перешло в мурлыканье.

Я взглянул вверх, на Макса, и по его лицу увидел, как он рад благополучному финалу. Казалось, он избавился от того, что никогда не получит обратно.

– Он чувствует, что ты свой, – сказал Макс. – С этого дня ты его друг.

Не знаю, почему именно про кота я подумал теперь, когда Макса больше нет. Может быть, дело в том, что Сильвия попросила меня сказать несколько слов на завтрашних похоронах. Не знаю, подходит ли рассказ о коте для похорон.

Я думаю о других похоронах: о похоронах, на которых сначала плакали, а потом все-таки смеялись. Я думаю о выступлении Джона Клиза на похоронах Майкла Чепмена. [2] А потом – о репортерах. Наверняка на кладбище будет полно репортеров с камерами. Может быть, их не допустят в зал, где будут произноситься речи, но так или иначе похороны Макса Г. станут для массмедиа перворазрядным событием.

Сегодня вечером в шестичасовом выпуске новостей подробно сообщили о пути следования кортежа и строгих мерах предосторожности. И снова, в который уже раз за последние три дня, показали эти кадры. Сначала – темная улица и вспышки мигалок на углу возле итальянского ресторана «Маре нострум», [3] а потом – красно-белые полосатые ленты, которыми обнесено собственно место преступления. И в заключение – опять: приоткрытое окно серебристо-серого «мерседеса»-кабриолета, голова Макса, склоненная к рулю так, будто он спит. Полицейские в перчатках подбирают с тротуара патронные гильзы и с превеликой осторожностью опускают их в пластиковые пакетики, которые затем опечатывают; на тротуарных плитках, где обнаружены гильзы, мелом нарисованы белые кружочки.

Пытаюсь представить себе, как будет выглядеть рассказ о коте среди прочих выступлений. Я могу рассказать так, что люди сначала будут плакать, а потом смеяться. Я думаю о дочурке Макса, которая, пожалуй, услышит этот рассказ впервые. «Тогда мы еще учились в школе», – могу сказать я. Или так: «Все это случилось давным-давно». Наверное, и кот умер лет двадцать пять назад. А с другой стороны, это все-таки нечто иное. Непохожее на другие похороны, вот что я хочу сказать.

Так, например, я не знаю, доживу ли до завтрашнего вечера. В последние дни я чаще обычного оглядываюсь по сторонам, когда нахожусь на улице. В зеркале заднего вида не раз отражалась одна и та же машина, буквально висящая у меня на бампере. А сегодня вечером, ставя на край тротуара мешки с мусором, я поймал себя на том, что заглядываю под свою машину. Я присел совсем низко, но было уже слишком темно, и рассмотреть ничего не удалось. Вспомнилось далекое детство, когда перед сном я всякий раз проверял, не прячутся ли под кроватью какие-нибудь чудовища.

Уже почти полночь. Я стою в саду и прислушиваюсь к шуму маневрирующих поездов, который доносится с площадки в нескольких кварталах отсюда. Полчаса назад я заглянул через дверь в спальню жены, потом в комнату сына; оба крепко спали. Когда-то я не представлял себе, что они смогут жить без меня, думал, что после моей смерти они окажутся в свободном падении, словно пассажиры самолета, пилот которого благополучно катапультировался. Короче говоря, я верил в собственную незаменимость. Тот, кто чувствует себя незаменимым, не сомневается в своем существовании. А если и сомневается, то не каждый день.