Желобков нервно ерзал в кресле, но сказать, что он не желает своей супруге красивой внешности, не мог. Это было бы неискренне…

— Ну как, был у тебя мой чародей прически? — спросила Тамара вечером за семейным столом.

— Был! — раздраженно ответил муж. — Но я, черт возьми, не понимаю одного: почему я должен заниматься ремонтом санузлов в доме этого цирюльника?

— Милый, ты становишься нервным и к тому же черствым. Это замечаю не только я, но и знакомые и родственники.

— Родственники? Ха-ха! Ох эти родственники! Откуда их взялось так много за последнее время? Кто такая, например, эта рыжая дама? Как ее, Зинаида?..

— Зинаида Потаповна. Она, значит, так, э-э-э… мать мужа дочери дяди твоей жены… Моего то есть дяди.

— Тьфу! — Сама еле разобралась. — Павел Михайлович рассмеялся мелким, нервным смехом.

— Зря смеешься… Это очень милая, добрая женщина. К тому же мы кое-чем ей обязаны.

— Обязаны! — повторил Павел Михайлович, подражая голосу жены. — Каждый считает, что я должен ему что-то сделать, устроить. Как будто без этого жить нельзя! А не сделаешь — уже говорят: зазнался, задрал нос и прочее. Ох, нахалы! А эта Зинаида Потаповна обнаглела до того, что сегодня прислала какую-то девицу с запиской от себя. Из-за нее я так и не закончил ответа газете, а ответ важный, и доверить его я никому не могу. — Павел Михайлович извлек из кармана пиджака скомканный листок бумаги. — На, посмотри, что я сотворил сегодня за целый день!

— «Уважаемый… критикой согласны, — читала жена. — Обсудив… мы пришли к выводу…» — Она подняла глаза на мужа. — И все, Паня? А вывода нет?

— Пока нет. Продолжение, как говорится, следует. И убей — не знаю, что писать! Оправдываться? Малоубедительно. Пожалуй, еще раз ударят. Признаваться? Э-хе-хе! А они требуют ответа!

— Ударят? Требуют? Какие страшные слова! — иронически сказала жена. — А ты, Паня, сделай так, чтобы этого не было…

— То есть? — нетерпеливо спросил Павел Михайлович.

Но жена выдерживала паузу, обдумывая что-то.

Потом она бросила в пепельницу бумажный шарик с ответом.

— Вообще, ты зря занимался весь день этой работой… Поезжай к Стрижевскому, с которым мы вместе были в «Крымском приморье». Он тебя хорошо знает: слава богу, каждый вечер в преферанс дулись. Ты же его и играть научил…

— А что Стрижевский? Общество охотников? Какое он имеет отношение?

— Прямое. Тот, кому ты адресуешь эти пламенные строки, — жена указала на бумажный шарик в пепельнице, — всегда ездит на охоту со Стрижевским. Они и домами близки.

— Ну, и Стрижевский должен сказать, что…

— Ничего он не должен сказать. Эх ты, тактик! Он должен позвать нас в гости, когда у него будет твой «уважаемый». А ты с ним уж объяснишься сам, в теплой, непринужденной обстановке. Ясно?

По мере того как жена развертывала свой план, лицо Павла Михайловича просветлялось, бледность исчезала, возгорался румянец.

— Ты, Томик, молодец! Где телефон Стрижевского?

Сколько уж говорили и писали о том, как трудно понять сердце женщины. И все-таки к разговору об этом приходится возвращаться. Жизнь заставляет. Впрочем, утомлять вас рассуждениями я не собираюсь. Мне и самому тут многое неясно. Просто хочу рассказать, что произошло со студенткой нашего филологического факультета Аней Зябликовой. С нею и с некоторыми товарищами, которые самоотверженно пытались штурмовать ее сердце.

Если вы когда-нибудь учились в институте или университете, то вы знаете: на каждом курсе, на каждом факультете или отделении есть одна девушка, которая пользуется особым вниманием мужской части коллектива.

Ей не дают скучать и находиться в одиночестве. Когда во время перерыва эта девушка стоит в коридоре, то самый ярый энтузиаст научного студенческого общества подходит к ней, чтобы побеседовать о проблемах науки, а член профкома — о сборе взносов. Разумеется, и наука и профсоюзные взносы — это только предлог.

Галантные юноши заранее занимают для нее место в аудитории. Причем оказывается, что таких мест забронировано пять или шесть одновременно. А случись вдруг, что она пропустила лекцию, студенты с подчеркнутой готовностью предлагают ей свои конспекты.

Словом, ее уважают. Ее любят. Некоторые даже чересчур. А она никому заметного предпочтения не отдает. И поэтому те, которые чересчур, глубоко страдают.

Вот такой девушкой на нашем факультете и является Аня Зябликова. А уж если говорить о страдающей стороне, то в первую очередь надо назвать Виктора Соседкина.

Сначала поведение Виктора ничем не отличалось от поведения других поклонников Ани — обычных, умеренных поклонников, еще не потерявших головы. Он весело болтал с ней в перерывах, старался обеспечить Ане поудобнее место в аудитории и пораньше занять очередь в библиотеке.

После окончания лекций Аня выходила из подъезда и шла всегда направо, к троллейбусной остановке, а Виктор — налево, к метро. Но вот маршрут его изменился. Виктор тоже стал ходить направо. По этому поводу некоторые шутили: Соседкин переселился в другой район. Другие уточняли: не он переселился, душа его изменила место жительства.