Прощальный бал затянулся до рассвета. Царская карета была скроена по его размерам. В ней помещалась и походная кровать. Уж на что молодой царь был крепок, но к концу бала и он изнемог от винопития, тостов и славословий. А потому, едва забравшись в карету, растянулся на постели и уснул богатырским сном.

Второй год их тянули на себя дороги Европы. Попривыкли, обтрепали бока, обострили глаза, насторожили уши. А сколь много диковин стояло, лежало, глазело на пути!

— Колоссале Фасс! Колоссале Фасс, — на все голоса гомонили провожатые, когда они подъезжали к городку Кёнигштейн с крепостью, которая дала ему название. Ведь в переводе с немецкого кёнигштейн — королевский камень, то бишь неприступная крепость. Однако не она была главною достопримечательностью, а Кёнигфасс — королевская бочка. Колоссальная бочка! Она вмещала ни много ни мало три тысячи триста вёдер вина.

Обошли её со всех сторон, стучались в неё, она отзывалась глухо либо вовсе не отзывалась, испили вина тамошнего производства, нашли его добрым.

Затем их повели к бездонному колодцу. Покричали в него: эхо глохло где-то внизу. Его глубина, по уверению бургомистра, составляла сверх 90 сажен. Никто никогда туда не заглядывал, и глаз человеческий не достигал поверхности воды. Да и добывать воду из него перестали: великий труд.

— Вот бы слазить туда! — загорелся Пётр. — Что там, на эдакой-то глуби?

— Небось вода, — заметил Алексашка Меншиков. — Чего ж ещё?

— Не говори. Вода там, должно, иная, горячая, быть может, — отозвался царь. — Либо в ней соль растворена.

— Эдак поколесили бы по Руси, много разных диковин открылось бы нам, — продолжал Меншиков. — Небось где-нибудь в Соли Камской таковой глуби шахта есть.

— Не сведано, — возразил Пётр, — иначе б донесли. Народ ваш способен удивляться.

Впереди была Вена. До неё было меньше дня пути, когда Великое посольство вынуждено было надолго задержаться в попутном местечке, где их поджидали полномочные цесарского двора. Они стали расписывать ритуал въезда, а также достоинства отведённой резиденции.

— Как?! — взъярился Пётр, — Нешто мы из какого-то немецкого захудалого герцогства? Нешто Московская Русь не великое государство?! Сие есть умаление достоинства. Какие-то драгуны, эскортиры! Нет, пущай навстречу нам выедет шляхетство с министром ихним. Пущай нам самим дадут выбрать резиденций. Иначе не стронемся с места, а то и поворотим назад.

Сбой был дан полный, и венцы засмущались. И после долгих споров, пререканий и отсылок наконец уступили.

Бам-м, бам-м, бам-м! — колотили барабаны, гомонили колокола. Вся Вена встрепенулась — Великое посольство тянулось по её пышным улицам. Быть, значит, празднествам, быть торжествам.

Среди встречавших был только что назначенный, и ещё не успевший себя в полной мере показать Авраамий Павлович Веселовский, резидент московского двора. Завидев Петра Шафирова, он бросился ему на шею. Ну как же, как же! Ведь они были товарищами детских игр, а их родители были, можно сказать, в свойстве.

— Абрашка! — вскричал Шафиров. И тут же поправился: — Авраамий друг сердешной, ты ли это?

Головин глядел на них и ухмылялся. Что ж, они были молоды, им был ведом вкус жизни. Старые друзья открыто радовались друг другу. Они были далеко от родных палестин, где оставались их родичи, у иных и братья и сёстры. Порешили непременно встретиться при оказии и наговориться всласть. Оба уж давно не имели вестей из дому, и обоих точило беспокойство: кабы стрельцы не ворвались в Москву.

Веселовский покинул Москву полгода назад. И тогда там было смутно. Однако обе стороны — московское ополчение во главе с боярином Шеиным и взбунтовавшие стрелецкие полки — ещё медлили. Но уж угрозы и брань сыпались в с обеих сторон.

— Гадают и готовятся, — сказал Абрам-Авраамий. — Ощетинились! Кабы стрельцы не взяли верх. Тогда всех иноземцев-иноверцев-окрещенцев вырежут. Имел я встречу с Петром Иванычем Гордоном — он ныне на Москве главноначальствующий, уполномочил его в сём звании князь Фёдор Юрьич Ромодановский. Так он говорил, что стрельцы рознятся. Кои хотят идти на Москву, кои нет. Согласья меж них нету.

— Дай бог, чтоб и не было, — обрадовался Пётр Шафиров. — Сильно озлобились противу государя, против иноземцев. А как без них? Столько от них мы ныне всего берём для упрочения государственного, и натурою, и научением, без чего никак нельзя. Опять же всякого рода знатцев навербовали многие сотни. И ты тут старайся, чтоб в московскую службу знатных мастеров переманивать.

— Я уж приглядываюсь. И разговоры веду прельстительные. Только вот условий не ведаю, сколь жалованья сулить и каковы харчевые.

— Ну это мы у моего благодетеля Фёдора Алексеевича Головина справимся. Он на короткой ноге с государем. А ты список составь, с кем вёл переговоры.

Они чокнулись — со свиданьицем, выпили, а потом Пётр сказал:

— Дивлюсь я на государя нашего. Нигде в мире такого государя ни меж королей, ни меж султанов небось не сыскать. Не только прост и обходителен с нашим братом, но и во многих ремёслах преуспел. И до всего допытывается, всё разузнать желает в доподлинности. За такого государя и жизнь положить радостно.