...Размеренная жизнь. Не жизнь — существование. Кофейня, суд, в три часа обед. В пять — возвращение домой. Книги, одна сигарета в день. Сон... Нет, сна почти не было... Он не умел менять решения, особенно когда считал их правильными. В будущей войне— он это точно знал!—его место должно быть там, где он, старый солдат, может принести наибольшую пользу Болгарии. Лукаш, Марков, приятели-генералы были с ним откровенны; без обиняков говорилось, что Борис III ориентируется на военно-политический союз с гитлеровской Германией. Об этом же не раз говорил Богдан Филов, профессор, ставший премьером, и тем не менее не считавший нужным порывать давнее светское знакомство с семьей Пеевых. Этот был откровеннее всех: «Борис смотрит Гитлеру в рот. Вот оно как, мой милый».

Для всех них он был свой. Свой среди своих. Считалось, что его марксистские убеждения, участие в партии — все это прошлое, ушедшее без возврата. Да и зачем вспоминать, если и Марков, и Лукаш сами поигрывали когда-то в социалистов. Особенно Лукаш— этот, помнится, был радикал, чуть ли не с бомбами на власть тьмы. Молодость, молодость...

Поседевшие члены Союза офицеров запаса, каждое 24-е число собирались в Военном клубе на бульваре Царя-Освободителя: играли в карты, светские и дворцовые новости передавались из уст в уста негромкими голосами хорошо воспитанных людей. Пеев был непременным участником бесед: слава ветерана мировой войны обеспечивала ему положение в Союзе.

Марков сказал: «Гитлер готовится к войне с Россией. Это факт. Мне известны подлинные документы».

«Война... Как же быть? Неужели я ездил в Москву зря?»

В последней декаде февраля почта принесла продолговатый конверт. Посольство Союза Советских Социалистических Республик приглашало доктора Александра К. Пеева, побывавшего в СССР и выступившего с объективными и дружественными статьями в болгарской печати, 23 февраля 1940 года посетить прием в честь Дня Красной Армии. Неужели?..

Знакомый редактор вылил на него ушат холодной воды, сказав, что подобные приглашения получили многие софийские публицисты, не клеветавшие на Страну Советов. Обычное приглашение, не более.

И все же он надеялся и потому на приеме, улучив момент, постарался оказаться рядом с военным атташе. Воспользовавшись случаем — оба одновременно потянулись к подносу с напитками — представился:

— Александр Костадинов Пеев, юрист и журналист. Простите, господин полковник, не могли бы вы уделить мне несколько минут? Дело в том, что я пишу политические обзоры для той части прессы, которая сохраняет объективность в оценке вашей страны. В этой связи мне было бы весьма интересно знать вашу точку зрения на острейшую, как вы понимаете, проблему дня: лояльна ли Германия в отношении СССР в рамках договора? Мои друзья в болгарском Генштабе относятся к этому скептически и познакомили меня с документами, позволяющими делать вывод, что Берлин использует договор как ширму.

Полковник слушал с каменным лицом. Спросил:

— Как вы находите нашу кухню? — Коротко кивнув, корректно улыбнулся:—Прошу извинить!

К нему, лавируя меж гостями, направлялся германский посол Бекерле. Полковник, все так же холодно улыбаясь, пожал ему руку, заговорил по-немецки.

С приема Пеев ушел подавленным. Судя по всему, военный атташе посчитал его провокатором. В лучшем случае — нахальным газетчиком, ищущим сенсации. «Но что же делать? Не могу же я сидеть и ждать?»

На площади перед посольством, смешавшись с авто дипломатов, пофыркивали моторами полицейские машины. Штук десять, не меньше. За посольством следили в открытую. В левой печати осторожно намекали, что РО1 и отделение «А» пытаются внедрить в его технический персонал агентуру. Газеты за это штрафовали; попахивало политическим скандалом. Ни слова об агентуре — государственный секрет! Зато секретом не было, да и быть не могло, открытое наблюдение, установленное Гешевым и РО за русскими. Каждый день жители Софии могли наблюдать, как две-три машины следовали, словно приклеенные, за авто с номером посольства СССР.

«Нет, пожалуй, атташе и не мог поступить иначе. Советские не хотят нарваться на провокацию. Они правы». Эта мысль успокоила, и к дому он подошел в почти нормальном расположении духа... Что ж, будем ждать.

Опять ждать! Сколько?

28 февраля 1940 года. Вечер. Знакомая, выверенная постоянством маршрута дорога от банка к дому — по улице Марии Луизы и дальше, не спеша, ровным шагом. Обычная прогулка, прерванная случайным прохожим.

— Доктор Леев?

— Да, это я...

— Могу я с вами поговорить?

— Если по делам, то не здесь и не сейчас, а завтра в конторе.

— По делам. Но лучше сейчас.

— Если вы настаиваете...

Сказал и подумал: странно, говорит, как болгарин, но лицо не болгарского типа.

— Меня зовут Сергей. Просто Сергей. А еще удобнее, если вы будете называть меня Испанцем.

Он еще не понял. Спросил:

— Почему Испанцем?

— Удобнее. Впрочем, не лучше ли будет, если мы побеседуем не здесь, а у меня дома? Это недалеко, на этой же улице... Хороший дом, два входа...