Шрифт:
Донецк.
20 февраля 2015 года
Нелегальное положение
Падение Донецкого аэропорта и гибель дебальцевской группировки, потеря стратегически важного транспортного узла, через который теперь в Донецк могли доставляться грузы из России железной дорогой, поставило украинское командование перед простым и неприглядным фактом: Донецк потерян.
Это было понятно уже где-то к осени, когда в Донецке появились серьезные силы, начали работать районные комендатуры и некое подобие военной полиции. Донецкий аэропорт уже не мог стать плацдармом для наступления на город, потому что находился в осаде, а любое сосредоточение сил на подступах было бы невозможно, они попали бы под артиллерийский огонь еще на этапе развертывания. Но Донецкий аэропорт, хотя держать его было бессмысленно, стал для страны неким символом… медийной иконой этой войны. Появилось понятие «киборги», те, кто вышел на ротацию в середине осени, участвовали в ток-шоу. А власть, украинская власть, крайне зависела от медийной картинки – не от мнения народа, кстати, а от медийной картинки [67] . И потому сам начальник генерального штаба генерал армии Муженко прилетел спасать Донецкий аэропорт, бросив весь остальной фронт на произвол судьбы. Знал, что, сколько бы ни полегло карандашей под Мариуполем или Дебальцево, на это не обратят внимания, этого не заметят. Я смотрю телевизор, чтобы знать, что я думаю, – вот формула этой войны и даже формула новой, постмайданной жизни. И начальник генерального штаба в те дни поступил не как солдат, не как военачальник. Он поступил как медийная персона. Коими в эти дни являлись все без исключения…
67
Феномен украинской прессы еще ждет то ли своего исследователя, то ли следователя. Автор не претендует на истину в последней инстанции, но мне все же кажется, что это что-то отличное даже от влиятельной американской прессы. Термин «четвертая власть» к украинской прессе подходит как нельзя лучше. За двадцать четыре года независимости в Украине сложилось агрессивное, крайне нетерпимое, жестокое медийное сообщество, имеющее корни в озабоченной свидомостью украинской интеллигенции, осознающее себя как единое целое, с множественными источниками финансирования (реклама, деньги олигархов, депутатский пиар, гранты США и ЕС). Это сообщество имеет собственные неписаные правила, изгоняет и травит неугодных, прекрасно освоило так называемое «воздействующее вещание» и скорее ведет за собой власть, чем обслуживает ее. Они имеют собственный, независимый от власти выход «на заграницу» и прекрасно умеют шантажировать любую власть. Это сообщество несет как минимум равную ответственность с Порошенко и Яценюком за состояние дел в стране.
Но ДАП пал, а следом пала и Дебальцевская группировка. Президент бодро отрапортовал, что вышли по плану, потеряв всего шестерых (по независимым оценкам – от двухсот пятидесяти до четырехсот только убитых). И с тех пор стало ясно, что и ДНР и ЛНР состоялись и с ними надо вести войну уже не как с мятежными территориями, а как с независимыми государствами. И важной составляющей этой войны стал террор и действия специальных сил. Они упрощались тем, что и Донецк и Луганск потеряли значительную часть своего довоенного населения, остановились многие предприятия, и в городе была масса как укрытий, так и возможности передвигаться. В случае с Донецком это осложнялось еще и тем, что в городе была мощная промышленность, и часть шахтных выработок заходила прямо на территорию города. Весь Донбасс был швейцарским сыром, изрытым вдоль и поперек шахтами, укрыться было проще простого…
В этот день было сумрачно и туманно. Это был старый район, район старого города, помнящий еще инженеров времен Юза. Собственно, он и был построен как район для иностранных специалистов еще до советской власти, в девятнадцатом веке. Старые одно-, двух-, трехэтажные дома из потемневшего от времени кирпича темно-винного цвета, деревянные наличники окон, въевшаяся в кожу сажа и угольная пыль. Может быть, в другой, лучшей стране здесь можно было бы устроить что-то вроде туристического района, чтобы показывать туристам за деньги этот европейский форпост на диких землях. Можно было бы восстановить и особняк легендарного Джона Хьюза на берегу реки, он поставил его так, чтобы видеть свое детище, свой завод. Но увы… страна была той, которая есть, и времена были те, которые есть, – дома покосились от старости, вросли в землю, некоторые уже снесли и поставили на их месте что-то убого-аляповатое, самодельное. Все было завешано рекламой, казавшейся такой наивной и неуместной сегодня – выкуп швейцарских годинников, туры в Египет и Турцию.
И шла война…
В одном из домов, в одной из комнат, помнящих, наверное, и гражданскую войну, и Молодую гвардию, на постеленном у стены ватнике сидел человек. Молодой парень, одетый, как одеваются ополченцы, в «горку» с эмблемами Новороссии. Под рукой у него было оружие… здесь у всех было оружие.
Помимо этого убежища они сняли квартиру на противоположной стороне улицы. Это было правильно, потому что при штурме одного убежища второе могло поддержать огнем и дать уйти. На второй квартире никто не жил постоянно, смены менялись…
Вот и сейчас в комнату зашел парень лет двадцати, у него была переделанная в снайперский карабин «СКС». Судя по тому, что он был с оружием, только сменился с поста на чердаке. Или пришел – до этого он здесь не светился. А то, что молодой, – все правильно. Среди молодых многие были «за Едыну». Даже фанаты донецкого «Шахтера»…
– Тебя как зовут? – спросил он. Ему хотелось поговорить, он еще не «влился», не «вписался» в эту войну, в ад подполья, когда ты живешь так, что хочется просто лежать и смотреть в потолок, пытаясь в паутине трещин постичь тайный смысл бытия. И лежать до тех пор, пока это возможно…
Но этот паренек был еще гражданским. Он взял в руки винтовку и ощущал себя защитником страны, реально что-то делающим для нее. Ему хотелось поговорить, поделиться этим. Он еще никого не убил и не знал, как выглядят мозги на припорошенном пылью каменном крошеве и каково пытаться заснуть, когда внизу, в подвале, в импровизированном лазарете кричат от боли твои раненые друзья, а обезболивающего нет…
– Я Иван. Позывной «Сова». А ты?
– Слава. Музыкант…
Паренек с «СКС» присел рядом с ним.
– Добре зброя у тебя, – сказал Славян.
– Какая добрая… – Парень не перешел на мову, говорил по-русски. – что у отца было. Глушак волонтеры подарили.
– На Майдане был?
– Не. Я с Донецка.
И что?
– Мы там с титушками буцкались, – охотно сообщил новенький, – знаешь, сколько у нас туи титушни? Ну да ничего – зайдем, все этим гадам припомним.
…
– Вот командир наш – тот на Майдане был.
– Он военный?
– Нет. Был когда-то. Доброволец. Он с Днепра.