Шрифт:
За столом сидели сперва чинно, на начальство поглядывали, но после второй рюмки все стало просто и обычно: кто-то что-то рассказывает, кто-то смеется, кто-то громко требует, чтобы послушали его шумит застолица, скинувшая робость и неловкость. Белозеров идет с наполненной рюмкой меж столами, наклоняется то к одному, то к другому, что-то говорит, улыбается, и во взгляде его нет всегдашней шустрой остроты, черты лица словно бы размякли… Подошел и к Игнату.
— Хочу с тобой и твоей Настюхой чокнуться. С премией поздравляю… Ага, и Максим тут. С тобой ото всех особо. Прямой ты человек, Максим. Люблю.
Корнюха через стол руку тянет.
— Чокнемся! Или только с передовиками? — Устинья дергает мужа за рубаху.
— Сядь!
— Давай чокнемся… — Белозеров оперся на плечо Игната, потянулся к Корнюхе. — В другой раз и ты передовиком будешь.
— Уже был, больше не желаю.
— Да ну! Что-то я не замечал! — засмеялся Белозеров.
— Был! Когда японца и Семенова колошматили. Но ни отреза, ни гармошек нам не давали.
Лихо, одним махом, Корнюха выпил, закусывать не стал, отодвинул тарелки, положил локти на стол, проводил председателя неласковым взглядом. Потом негромко запел:
Там, в селе, где в убогой избушке жили мирно два брата с отцом…Песню, должно, давно ждали, сразу подхватило несколько голосов.
Уважала их вся деревушка, и богатства у них полный дом.Все новые и новые голоса мужчин и женщин вливались в песню, она перекинулась за другой стол, и неразличим уже стал голос Корнюхи, начавший ее.
Революция огненным валом пронеслась над великой страной, за свободу и волю народа кровь мужичья лилася рекой.Песни семейские уважают, складывать их мастера и петь умеют. Эту уже давно сложили. Сразу после войны ее слышал Игнат.
Привезли пулеметы и пушки, всюду слезы, расстрелы и крик, запылала в огне деревушка, и заплакал несчастный старик.Величаво и печально льется песня над хором голосов, слитых в одно целое, взмывает, как пронзительный плач, сильный и чистый голос Устиньи; невыразимая тоска сдавливает сердце, и хочется, чтобы бесконечной была эта светлая щемящая тоска. В ушах Устиньи покачиваются подковки сережек, глаза влажно блестят и, кажется, ничего не видят перед собой. И нет никого красивее ее в эту минуту.
Песня кончилась, и с минуту все сидели молча. Было слышно, как чирикают на крыше амбара воробьи и потрескивают дрова под котлом с чаем. Но вот в другом конце стола всхлипнула гармошка, заиграла, и за столом снова застучали вилки, зазвенели стаканы. Какая-то бабенка весело, со смехом, пропела:
Ловко, плутовка, парнишку сгубила, ловко, плутовка, головку скрутила!А Устинья завела уже новую, ни разу не слышанную Игнатом песню. Да и другим, кажется, она была незнакома. Устинья пела одна, пела, улыбаясь, лукаво посматривая на Корнюху.
Ой, за речкой, за рекою, за крутою за горою неохота, Дуня, мне гулять с тобою. Высока ты ростом и лицом красива, только на работу очень нерадива. Я в своей бригаде первый на работе, и зато живу я в славе и почете. Говорят в колхозе молодой и старый мы с тобой не будем подходящей парой. Да и сам скажу я, не кривя душою, неохота, Дуня, мне гулять с тобою.— Разошлась! — проворчал Корнюха. — Помолчи, не выпячивайся.
— А тебе что? На то и праздник. Я еще и плясать буду.
— Я те вот попляшу!
— Ну?
— Замолчи!
Устинья встала, поправила кашемировую шаль на плечах и пошла туда, где играла гармошка.
— Что ты ей рот закрываешь? — сказал Игнат.
— Больно удалая стала… Песенница выискалась!
Настя дернула Игната за рукав, шепнула: «Не связывайся» и потащила следом за Устиньей.
На гармошке играл Никита Овчинников. Рядом с ним сидел Тараска с двумя ложками и сыпал частую дробь. Ловко это у него получалось, заслушаешься. Устинья плавно шла по кругу, захватив концы шали, покачивала руками, словно крыльями.