В моих порах

стрижами заплещутся

души пойманные твои!

Все становится тайное явным.

Неужели под свистопад,

разомкнемся немым изваяньем –

как раковины не гудят?

А пока нажимай, заваруха,

на скорлупы упругие спин!

Это нас прижимает друг к другу.

Спим.

1965

* * *

Мы – кочевые,

мы – кочевые,

мы, очевидно,

сегодня чудом переночуем,

а там – увидим!

Квартиры наши конспиративны,

как в спиритизме,

чужие стены гудят как храмы,

чужие драмы,

со стен пожаром холсты и схимники...

а ну пошарим –

что в холодильнике?

Не нас заждался на кухне газ,

и к телефонам зовут не нас,

наиродное среди чужого,

и как ожоги,

чьи поцелуи горят во тьме,

еще не выветрившиеся вполне?..

Милая, милая, что с тобой?

Мы эмигрировали в край чужой,

ну что за город, глухой как чушки,

где прячут чувства?

Позорно пузо растить чинуше –

но почему же,

когда мы рядом, когда нам здорово –

что ж тут позорного?

Опасно с кафедр нести напраслину –

что ж в нас опасного?

не мы опасны, а вы лабазны,

людье,

которым любовь

опасна!

Опротивели, конспиративные!..

Поджечь обои? вспороть картины?

об стены треснуть

сервиз, съезжая?.,

«Не трожь тарелку – она чужая».

1964

Баллада яблоня

В. Катаеву

Говорила биолог,

молодая и зяблая, –

Это летчик Володя

целовал меня в яблонях.

И, прервав поцелуй, просветлев из зрачков,

он на яблоню выплеснул

свою чистую

кровь!

Яблоня ахнула, 

это был первый стон яблони, 

по ней пробежала дрожь 

негодования и восторга, 

была пора завязей, 

когда чудо зарождения 

высвобождаясь из тычинок, пестиков, 

ресниц, 

разминается в воздухе. 

Дальше ничего не помню.

Ах, зачем ты, любимый, меня пожалел?

телу яблоневу от тебя тяжелеть.

Как ревную я к стонущему стволу.

Ночью нож занесу, но бессильно стою –

на меня, точно фара из гаража,

мчатся

яблоневые глаза!

Их 19. 

Они по три в ряд на стволе, 

как ленточные окна.