– Господа! – возвысил голос Лонгдейл. – Будем считать наш обмен любезностями с почтенным профессором Берлински непредвиденным отступлением от темы лекции. Продолжим, господа.

Однако происходящее уже больше напоминало неуправляемый и гневный спор, а не структурированную лекцию. Из аудитории неслись вопросы типа: «А как же быть с тем, что упоминание о всемирном потопе мы находим и в священных книгах, и в преданиях самых разных народов?» или «Чем по-вашему являются НЛО?» или «Почему последовательность сотворения Богом жизни согласно Библии совпадает с данными эволюции?»

Лонгдейл кое-как отбивался, шутил и иронизировал, его сторонники довольно агрессивно пытались заткнуть любопытствующих критиканов, и в результате через полчаса «лекция» окончательно превратилась во всеобщее препирательство.

– Господа! Господа! – Лонгдейл еще не кричал, но его охрипший голос почти срывался на крик. – Минуту внимания, леди и джентльмены! Конец этому спору и всем подобным наступит завтра, в этом же зале. Я готовлюсь сделать заявление, которое положит конец всем претензиям и всем сказкам организованной религии! Я нимало не шучу. Завтра я предложу вам – и миру – бомбу, мегатонную бомбу, нет, бомбу гигатонную, которая навсегда разрушит власть религии над умами и, более того, не оставит камня на камне от самой Церкви. Сейчас я не могу сказать, в чем эта бомба, но завтра… Завтра вы станете свидетелями того, как развеется многовековой дурман, и услышите истину, которая встряхнет мир. Кстати, я очень хотел бы видеть здесь и вас, профессор Берлински!

Тот, не отрывая глаза от книги, которую подписывал, коротко кивнул.

– Задайте им, профессор, задайте! – истошно вопила мужеподобного вида девица, потрясая сжатым кулаком.

– Я им не задам, я просто их раздавлю, – с брезгливой улыбкой бросил Лонгдейл и быстрым шагом направился за кулисы.

Берлински поднялся с кресла и невольно улыбнулся, увидев выходящую пожилую пару и услышав недоуменный вопрос мужа:

– Да, но при чем же здесь Великовский?!

Кстати, подумал Берлински, этот вопрос был совсем не лишним.

Секретарь в строгой темной сутане распахнул перед кардиналом дверь, и тут же, выскользнув наружу, бесшумно закрыл ее за собой, успев мельком бросить слегка удивленный взгляд на черные шелковые перчатки на руках кардинала. Могущественный генерал ордена Иисуса, [7] Адольфо Николас, стоявший у распахнутого окна главной комнаты служебного помещения на втором этаже храма Святейшего Имени Иисуса, штаб-квартиры иезуитов в Риме, подставив лицо лучам зимнего солнца – фасад храма выходил на солнечную сторону, все-таки услышал движение у двери, закрыл окно и повернулся, мягко ступая навстречу кардиналу Кшыжовскому.

– Ваше Высокопреосвященство!

– Монсиньор! Слава Иисусу Христу! – произнес кардинал.

– Во веки веков! Аминь! – ответствовал генерал иезуитов.

Прелаты церемонно обнялись. Две маленьких шапочки едва не коснулись друг друга: красная кардинальская и лиловая шапочка архиепископа.

– Прошу садиться, Ваше Высокопреосвященство, – сказал Николас, отодвигая высокий стул, стоявший напротив его генеральского кресла. Потом, обойдя стол, сел на свой «трон».

– Итак?

– Contento de verle en buen estado de salud, [8] Монсиньор, – с улыбкой, давшейся ему нелегко, произнес Кшыжовский. Он знал, что генерал-испанец любит, когда к нему обращаются на его родном языке, и хотел чуть подсластить пилюлю, которую предстояло выложить на стол. Очень горькую пилюлю.

– Тадеуш, – улыбнувшись и наклонившись вперед, обратился к кардиналу глава ордена. – Сколько лет мы знакомы? И сколько лет ты тайно состоишь в наших рядах, Ad majorem Dei gloriam [9] ? Неужели ты рассчитываешь на то, что проницательность генерала иезуитов можно так легко усыпить? Что стряслось? И прошу тебя: без предисловий.

– Что ж, Монсиньор… Плохие новости из Греции. С Патмоса. Очень плохие. Врагу удалось жесточайшим образом убить двенадцать человек, судя по всему, из числа своих – и исчезнуть.

– И что же в этом плохого? Пусть бы перебили друг друга до единого. Нам ли о них плакать?

– Но есть опасность того, что в руках врага оказался «К»… [10] Ведь мы предполагали, что «К» укрыт где-то на Патмосе. А неизвестные грабители проникли в храм Пещеры и похитили икону «Святой Иоанн Богослов в молчании».

Ноздри генерала раздулись и слегка подрагивали. Опершись локтями в колени, он положил подбородок на ладони и покачал головой. Видно было, что Адольфо Николас едва сдерживается.

– «Крифиос»?! Тебе ли не знать, что будет, если правда выплывет наружу? И на что пришлось идти верным слугам Церкви, чтобы этого не произошло? О, ты знаешь, Тадеуш, конечно знаешь. Или забыл? Ну что ж. Освежить память в любом случае не помешает.

Он встал и принялся расхаживать по комнате вдоль длинного стола, заложив руки за спину.

– Страшная и опаснейшая тайна уже едва не была раскрыта и обнародована. Дважды. Что я говорю – трижды! Первый раз ее хотел поведать Urbi et Orbi [11] «народный папа», Иоанн Павел I. Чистейшей души человек. Но… Известно ведь, самая чистая вода – дистиллированная. Вот она, самая чистая, а пить бесполезно, жажды не утолит. Всюду есть грань, предел, финальная, наиглавнейшая цель. Для всех нас – это Церковь, ее непоколебимость, ее влияние.