И боль, как подлый удар в спину: последний мой отпуск мы с Миз провели в Суле.

Собрались на модный курорт в Лаор, но Миз взбунтовалась: ей надоели курорты, ей надоели люди, ей хочется тишины, – и мы оказались в Суле, в загадочном городке, как будто забытом в прошлом.

У Миз там была тётка. Сухонькая старушонка, похожая на мышь, но в хитром её лице таилось семейное сходство, и я вдруг ясно увидел ту же мышиную хитрость на ясном личике Миз.

Мгновенное ощущение, оно ушло и забылось, но я вспомнил о нем через год. После первого ареста, когда я звонил Миз. Она даже не ответила: услыхала мой голос и бросила трубку, и я увидел, словно стоял рядом – озабоченную мышиную хитрость на ещё любимом лице.

Взгляд Охотника – и я ответил сквозь зубы:

– Я бывал в Суле.

– Пока Сул – просто рыбацкая деревушка. Его расцвет впереди – когда кеватцы через 26 лет дотла сожгут Лагар.

– А вам не скучно, Имк? Все знать наперёд…

– Не скучно, а тошно. Для вас это только слова: Квайр, Лагар, Кас. А я жил в этих городах, там у меня остались друзья и просто люди, которых я знаю. Если у меня ничего не выйдет, эти города сожгут. Этих людей убьют, а их дети станут рабами. Через сорок лет начнётся Великий Голод, который наполовину опустошит страну. А ещё через сто лет во всей стране не останется и тысячи грамотных. Должен вам сказать, что сейчас в Квайре грамотны почти все горожане. Есть даже зародыш университета.

– Почти рай?

– Отнюдь. Все прелести средневековья плюс суровый климат и скудные почвы. Но Квайр никогда не знал рабства. Здесь процветают ремесла и соблюдаются законы. Не так уж мало, если сравнить с тем, что нас ждёт. Мне не нужно такое будущее, Бэрсар!

– А если вы сделаете ещё хуже?

– Все может быть, – спокойно ответил он, – но я думаю, что хуже не будет. Хуже просто не может быть. Если не родится Олгон…

– У вас есть и такая модель: Ольрик. Вы там не бывали, а я бывал. И в Балге, и в Саккаре, и в Коггеу. Ничем не лучше, можете мне поверить. Та же военная история и тот же полицейский террор. А вдобавок коррупция, преступность и пограничные конфликты.

– Но вы забываете: это тоже идёт из Олгона. Гонку вооружений навязываем мы. И это наши тайные службы меняют правительства и убирают неугодных. Кстати, не только в Ольрике, но и в Тиороне.

– Не собираюсь спорить о том, что плохо знаю. «Если бы» – это не по моей части. Я признаю только «если-то».

– Хорошо. Я считаю, что если не возникнет Олгон – это противоестественное образование, раковая опухоль, сожравшая целый континент, то у человечества будет больше шансов выжить.

– Тут у вас по крайней мере два прокола. Первый: слово «противоестественный» подразумевает, что есть некий естественный ход развития. Чем вы можете это обосновать? Какие у вас есть критерии, чтобы определить, что естественно, а что нет?

– Опыт, – ответил он спокойно. – Только опыт.

– Но тогда вылезет второй вопрос: можно ли изменить историю? Мы с вами существуем, мы родились в Олгоне, который тоже существует, значит, все это произошло…

– Погодите, – сказал Охотник, – не завлекайте меня в дебри. Историю можно изменить. Хотите докажу?

– Попробуйте.

– Что вы скажите о Равате?

– Почти ничего.

– А знаете, кем бы он стал, не вмешивайся в его судьбу?

– Кем?

– Имя святого Баада вам ничего не говорит?

Это был хороший удар, у меня мороз прошёл по коже. Таких имён немного даже в нерадостной истории Олгона. Фанатик, изувер, основатель Общества Ока Господня, которое, до начала прошлого века огнём и кровью защищало веру. Рават?

– Я сам его отыскал, Бэрсар! Разбудил в нём тягу к знанию. Направил его честолюбие – а он дьявольски честолюбив! – на благородную цель. Святого Баада уже не будет!

– Будет кто-то другой, – сказал я устало. – Но в чём вы меня не убедили. Не «Око Господне», так иной какой-нибудь «Меч Господень». Мне не нравятся ваши построения, Имк, раз они не поддаются проверке. Я не могу обходиться верой, особенно, если речь о людях. Впрочем, моё мнение, кажется, вас не очень интересует? Я всё-таки попался и пора выбирать. Или-или, я правильно понял?

Весёлое недоумение мелькнуло в его глазах – мгновенный проблеск – тогда я его не понял.

– К сожалению. Вы ведь не из тех, кто остаётся посредине. Разве не так?

Я мрачно пожал плечами: так, конечно. И мрачно спросил:

– У меня будет время подумать?

– Сколько угодно.

– Тогда пошли из этого холодильника.

Дожди, дожди. Лес напитался водой, как губка, в землянке промозглый холод. Только и остаётся валяться на нарах, напрасно листая Дэнса. Дэнс подтверждает Имка, и я ловлю себя на том, что ему не верю. Даже если он прав, мне этого мало. Правда и правота… Приходится быть честным, если выбираешь между жизнью и смертью. Если бы не проклятый выбор, я бы уже согласился с Имком.

На третий день я проснулся и увидел, что он стоит рядом.

– Не хотите прогуляться, Учитель?

– Уже?

Он промолчал.

После завтрака мы надели тяжёлые сумки и отправились в путь.

Сыростью и ледяной капелью встретил нас лес. Ветки наперебой избавлялись от груза, – струйка за струйкой – сначала я ёжился, а потом стало всё равно.

Имк шёл легко и как будто не очень быстро, но я еле за ним поспевал. Стоило попросить, чтобы он сбавил темп, но я знал, что не попрошу. Глупая гордость? Может быть. А может быть, просто расчёт: чем бы это ни кончилось, я должен быть с ним на равных. Только так – и больше никак.