— Слушай, Вита. Не очень-то радостно встречаться с однокашниками? (Господи боже, чего я такой злющий) А, Епифашка?

— Мое от меня не уйдет, — заносчиво говорит Вита и подносит мегафон к губам.

— Привет, Епифашка!

— Наплевать! — раздается в мегафоне.

Рустем усмехнулся, пошел догонять Жанну.

— Вы поссорились? — спросила она.

— Идем. — Он взял ее за руку, и они пошли меж деревьев, просвеченных угасающим солнцем.

— Он крикнул: наплевать. Это на тебя?

— Не-ет, — усмехнулся Рустем. — На всех людей. На меня он не осмелится.

— На всех осмеливается, а на тебя нет?

— Когда плюют на личность, личность бьет по физиономии.

Вдруг земля задрожала, сквозь ветки они увидели, как бегут татушники в синих мундирах в сторону футбольного поля. Они выбрались из аллейки и тоже побежали, легко, весело, и остановились на краю поля.

На середине поля стоял судья и по бокам его стояли помощники, уже выбегали команды, первые — татушники, мускулистые, тренированные юнцы, ну да заводские ребята тоже — будь здоров! Стали полукружьем друг против друга, и уже татушники гаркнули «привет!», а наши что-то медлили, и тут Рустем увидел, как выскочил на поле Ильдар, и даже в том, как он бежал, угнув голову, увесисто отталкиваясь ногами от густо затравеневшей земли, чувствовалась недобрая угрюмость…

Они стояли близко у ворот, здесь оказались татушники, а мяч летал на той половине поля; видно было плохо.

— Я болею за синих, — сказала Жанна, — смотри, как они штурмуют.

— Как хочешь, — сказал Рустем.

— Ты сердишься?

Он не ответил.

— Ты сердишься? За кого же ты?

— Я болею за своего непутевого братца, — сказал Рустем.

Татушники штурмовали, дико орала толпа болельщиков в темно-синих кителях, визжали девицы.

Рустем избоку, осторожно глянул на Жанну.

— Вовсе я не сержусь, — сказал он нежно и обнял ее за плечи. — Хочешь, сядем на траву?

Они сели. Рустем внимательно следил, как наседают татушники, как орут их дружки и визжат девицы…

Мяч попал к Ильдару, он быстро двинул его вперед по краю «семерке», но у «семерки» тут же отняли и сильным высоким ударом навесили над воротами «Зарева». Ильдар рванулся туда, там уже копошились игроки в синих и красных майках, Ильдар затерялся где-то, потом появился с мячом и повел — быстрей, быстрей! Распсиховался, никому не передаст. Отнимут, не дадут добежать до ворот. Но Ильдар сделал пас, все той же «семерке», и сам побежал вперед, а потом хорошо принял от «семерки», повел прямым сильным бегом к воротам и сильно и прямо ударил.

— Ура! — услышал Рустем рядом тонкий голосок. — Ура! Браво, Ильдар!

И он закричал «ура!» и вскочил. И потом такое «ура» подхватили болельщики — дай бог!

Мяч опять ушел на ту сторону поля, ушел надолго.

Рустем оглянулся и увидел недалеко от себя девчонку. Может, первокурсница медучилища, может, десятиклассница — очень красивая девчонка. Высокий нежный лоб ее был открыт, и черные волосы прямо спадали к плечам, на ней была синяя узкая юбочка и легонькая белая кофточка. Руки ее были открыты по самые плечи и свободны, и девчонка не знала, куда их девать, и то скрещивала на груди, то складывала за спиной.

— У вас глаза, как у старой сплетницы, — сказала девчонка.

Ох, уж эта очаровательная непосредственность юных существ!

— Нет, — с улыбкой сказал Рустем, — старшие братья — добрые молчуны.

Тем временем татушники забили ответный гол. Быстро сквитали. И все наседают, охваченные веселым жестоким безумием, ошеломляюще крепко и гулко звучат удары по мячу, и он, такой добродушно круглый, когда мирно катится по траве, возносится вверх и зловеще блестит на солнце, летит прямо — с резким вьюжным свистом…

Когда закончился первый тайм, Рустем повлек Жанну к раздевалке. Там отдыхали заводские игроки, и их окружали мальчишки. Рустем обошел угол строеньица, прыгнул через перила на веранду, поднял к себе Жанну, и оба они оказались в самом, так сказать, центре событий. Георгий Степанович сидел на скамейке; рядом, с одного бока, сидел начальник стройучастка Панкратов, с другого — Ильдар. Остальные стояли.

— У них подготовка лучше, — говорил Оська, «семерка», потирая ушибленное колено.

— Стонут парнишки, — весело сказал Панкратов.

— Оська правду говорит, — сказал Ильдар. Он был угрюм и все глядел куда-то поверх голов и плеч, словно ждал кого-то. — Они тренируются чаще.

— Стонут парнишки, — весело повторил Панкратов.

— Слишком неравные силы, — заговорил главный инженер завода Мусавиров, наклоняясь к Галкину. — Мальчишки наши упрямы, однако…

— Упрямство характерно для одного симпатичного животного с аршинными ушами, — сказал Рустем, глядя в сторону. — А парни наши упорные.

— Я вижу то, что я вижу, — сказал Мусавиров, не глядя на Рустема. — А если кому-то хочется видеть то, что ему хотелось бы видеть… что ж! — Он так и не поглядел, кто это говорит с ним.