Не сразу преодолела она недовольство некоторых товарищей ее бесцеремонным

вмешательством в судьбу фашиста. Исидор Зотович в том, что не состоялась казнь Ганса,

усматривал бог знает какое нарушение закона. Комар, правда, отмалчивался, но это молчание

было красноречивее откровенного протеста. Только тогда, когда Вовкодав заявила, что лично

отвечает за пленного, поскольку он необходим для контрразведывательной работы, Комар пошел

на уступки. Заявил, что иногда правосудие должно отступить от своих чисто формальных

принципов ради особых и важных целей.

Долго говорили, многое вспомнили, а Евдокия Руслановна терпеливо ждала момента, когда

все улягутся и она останется наедине с Белоненко. Ему, как секретарю райкома и командиру, она

была обязана выложить все. Командир отряда должен знать все, что знает она, разведчица.

Других посвящать в тонкости не стоит…

К такому выводу она пришла после того, как заговорила о старостах, назначаемых в селах.

Она считала, что им надо протащить как можно больше своих людей на эти должности.

— Всех предателей — к ногтю! — заявил Трутень.

Его поддержал Голова:

— Это дело такое — мы им поверим, а они приспособятся к чужой власти, их подкупят, и

станут предателями…

Исидор Зотович не мог себе представить человека с двойным дном; или ты с нами и ты наш,

или ты против нас, значит, враг.

После продолжительного спора так и не пришли партизаны к окончательному согласию…

Наконец Вовкодав и командир остались одни, возле костра, грелись, каждый думал свою

думу.

— С чего начнем? — тихим голосом начала после молчания Вовкодав.

Роман Яремович полуобгоревшей лозиной тронул угасающие угольки, поднял сноп искр.

— Какой из меня командир, Евдокия Руслановна? Я — партийный работник, идеолог, в роли

комиссара мог бы…

— Кому же и командовать, как не партийным идеологам… В такое время все вынуждены

быть командирами…

— Не верится, что Андрей Гаврилович… Все еще жду его, так и кажется, что появится на

стежке, скажет свое: «Ну, хлопцы-молодцы…»

— Не скажет… Надо без него… Действуй, командир!

— Легко сказать…

— А мы тебя поддержим, подправим… Считаешь, вот нас собралось полтора десятка, и все?

Только нами будешь командовать? Вон уже пришли хлопец с девушкой. Пришли? А завтра-

послезавтра десятки, сотни придут. Фашисты у власти, друг мой. Они у себя двенадцать

миллионов истребили, бросили за колючую проволоку, а с нами будут нянчиться?

— Перевоспитывать взялась пленника? — Белоненко перевел разговор на другую тему.

— Попробую. Рабочий парень… Просто интересно, одурманили ли простых немцев

окончательно или есть еще какая-то надежда…

Белоненко эта идея понравилась. Но ход событий в первые месяцы войны показывал, что

перевоспитывать зараженных эпидемией фашизма обывателей ох как нелегко.

— Похоже, не только словом придется агитировать… А ты, командир, давай начинай

активные действия…

— А с чего начинать?

— С организации. Найди надежные места для лагеря, не одно, а несколько, потому что если

прирастем к одному месту, то скоро пронюхают. Придется маневрировать. Базы надо заложить —

с продовольствием и оружием. Затем дисциплина, военные занятия… Проворонили мы это, ямы

копали, а воевать не научились. Владеть оружием надо в совершенстве. Наступление,

неожиданное нападение, отступление, характер боя, бой в лесу, в поселке — всему этому надо

людей учить. А я подполье организую, разведку налажу. Без народа вы слепые. А в народе…

Надо умело отсевать мякину от зерна, опираться на людей надежных, преданных патриотов… Но

не надейся, что все так сразу и побегут на твой призыв, так и схватятся за оружие. Фашистов

ненавидят, но и боятся. На вот, прочти…

Только теперь Евдокия Руслановна вспомнила, что у нее за пазухой приказы Цвибля,

старательно отклеенные Платонидой от заборов.

Белоненко расшевелил лозинкой дотлевающие угольки, костер ожил, красноватый свет упал

на скомканные листики. «Расстрел», «Расстрелять!», «Будут расстреляны!» — бросились в глаза

слова, выделенные крупным шрифтом. Представлял себе, как эти приказы подействовали на