Это просто тактика, сказала Эсменет себе. Попытка овладеть мною морально, заставить обороняться. Она постучала по айнонийской маске отполированным ногтем – жест, имеющий большее значение для нее, чем для Майтанета.

– Как? – ответила она. – Ты же дунианин.

Наступило продолжительное молчание. Наблюдая за его обиженным видом, который постепенно рассеялся, уступив место бесстрастному изучению, Эсменет не могла избавиться от назойливой мысли, что сводный брат и в самом деле замыслил убить ее.

– Твой муж – дунианин, – наконец проговорил Майтанет.

– Так и есть.

Интересно, задумалась она, можно ли подсчитать все невысказанные истины, повисшие между ними, все извилистые пути, приведшие к взаимному недоверию. Есть ли еще такая ненормальная семья, как их?

– Если я и унижусь до этого, то эта проверка только убедит тебя в обратном, Эсми, – произнес он наконец.

В его тоне не было ни тени самолюбия или возмущения, факт, который в ее глазах просто говорил о бесчеловечности.

– Я твой брат. Более того, я добровольный раб твоего супруга. Мы связаны кровными узами и верой.

– Тогда сделай это для меня, Майта. Я принесу извинения, если ошибаюсь. Омою твои ноги на ступенях Ксотеи! Волки преследуют меня…

Для них это игра, поняла Эсменет. Без слов, без выражений, просто игра. Все окружающее – лишь средство, тактика продвижения к таинственной и далекой цели.

Даже любовь… Точно, как говорил Акхеймион.

Конечно, она знала об этом уже много лет, но, как всякий угрожающий факт, он таился где-то в темных уголках души. Но сейчас, вступив в игру с одним из дуниан, Эсменет, похоже, поняла, что это явление имеет более глубокий смысл.

Если бы не маска, он бы уже взял верх.

Майтанет замолк с видом человека, который оказался на пике своего остроумия. Его агатовая борода на солнечном свету казалась горячей. Интересно, подумала Эсмене, какой краской он пользуется, чтобы скрыть светлые норсирайские волосы.

– А ты склонна доверять мнению безумного недоросля?

– Я доверяю своему сыну.

– Прочесть меня по лицу?

Он старается растянуть разговор, поняла императрица. Чтобы лучше изучить ее голос? Какая-то интонация вызвала его интерес?

– Чтобы прочесть тебя по лицу.

– И ты сознаешь всю сложность подготовки к этой необходимости?

Эсменет кивнула дочери. При всех своих недостатках Телиопа всегда была для нее поддержкой. Она тоже была из дуниан, но, как Келмомас манипулировал материнской любовью, так и Телиопа владела ее потребностью нравиться. Вот чему, решила Эсменет, можно доверять: тем отношениям, что связывают ее с детьми.

Или же считать весь мир своим врагом.

– Способность чи-читать чувства в значительной степени природная, – сказала Телиопа, – и, не считая от-отца, никто не может видеть так глубоко, как Инрилатас. Чтение мыслей требует тренировки, дядя, это мера, которую при-принимает отец.

– Но ты и так это знаешь, – добавила Эсменет, стараясь скрыть обвиняющий тон в облаке искреннего смущения.

Задыхаясь от ярости, шрайя Тысячи Храмов откинулся на спинку стула.

– Эсми…

Тон голоса и вся его поза говорили о безвинно запуганном и ошеломленном чьей-то безрассудностью.

«Если его действия согласуются с твоими, – говорил ей Келлхус, – значит, он обманывает тебя. Чем более невообразимым кажется лицемерие, Эсми, тем больше он притворяется…»

И хотя муж имел в виду их сына, то же самое относилось и к Майтанету. Инрилатас сам говорил об этом: дуниане – не люди.

А она играет свою роль в этом лицедействе.

– Не понимаю, Майта. Если ты невиновен, то что тебе терять?

Эсменет уже знала, что Инрилатас увидит в лице дяди, что он скажет.

– Этот мальчик… Может сказать что угодно. Он же безумен.

Ей требовалась лишь опора.

– Он любит свою мать.

Раньше юный принц-империал бегал вокруг лабиринтов Андиаминских Высот, а теперь он бегал среди них.

Чем больше Келмомас думал об этом, тем больше ему казалось, что он знает: все существующие туннели, все извилистые переходы и противоречия в размерах – укороченные комнаты и чересчур толстые стены – раздражали и привлекали его внимание. Ему не нравилось, когда от него что-то скрывали.

Принц бродил впотьмах. Он прикрывал ладошкой пламя свечи от сквозняков, но не столько боялся заблудиться, сколько упустить что-нибудь интересное, если огонь погаснет. Он тихонько шел по узким коридорам, смотря во все глаза, и круг света скользил по черным туннелям. Все, что он видел, несло на себе жесткий отпечаток личности его отца. Голые стены. Необработанный камень. Простое железо. Кое-где стены покрывала растрескавшаяся краска, а один раз Келмомас наткнулся на целый зал со сводчатым потолком и карнизами: остатки старого дворца икурейцев, понял он, который отец переделал под собственный вкус. Принц быстро сообразил, что эти лестницы и залы составляют малую часть сложного комплекса. Вдоль каждой лестницы шло, по крайней мере, по пять ламп, установленных по железным ступенькам, одни вели наверх, другие уходили вниз, в головокружительную глубину, на которую он осмелился спуститься. И из каждого коридора отходило, по меньшей мере, дюжина ответвлений, которые составляли, наверно, весь дворец.