– Я уже проклят, – вот и все, что он сказал в ответ на взгляд Мимары.

Он уставился в землю и в следующие три дня не проронил ни слова.

Но Мимару не столько беспокоило его упорное молчание, сколько собственное равнодушие. Она понимала одно: обрушившись на тидоннийцев, старый колдун убил их из циничных соображений. Но девушка знала, что все движения пронизывает его чувство вины и смятение, так же как и ее сочувствие. Его молчание было фальшивым, и потому она не видела причин волноваться.

Мимара несла в себе бремя своего убийства.

Утро третьего дня прошло, как и все предыдущие, если не считать, что данники, с которыми они пересеклись, высохли и мало чем отличались теперь от пыли, их кожа обвисла настолько, что Капитан ограничил паек. Когда колдун наконец решился заговорить, он спросил без всякого вступления:

– Ты когда-нибудь наблюдала Келлхуса при этом?

Келлхус. Звук его имени почему-то задел ее настолько, что она с трудом сдержалась, чтобы не показать один из жестов, который узнала в борделе. Прежде она ни от кого не слышала, чтобы к отчиму обращались по имени, даже от матери, которая всегда называла его «твой отец». Ни разу.

– Видела отчима? – спросила она. – Ты имеешь в виду своими… другими глазами?

Судя по заминке, он долгое время боялся задать этот вопрос.

– Да.

Очищение, поняла она. Он убил тидоннийцев, чтобы предотвратить всякое упоминание об их уходе от Великого Похода. А теперь ищет, как отпустить самому себе грехи за их смерти через праведность своего дела. Люди убивают и ищут прощения. Эта связка совершенно неразрывна: убитые просто обязаны быть виноватыми, иначе за что им умирать? Но Акхеймион был из тех редких людей, которые в мыслях вечно застревают в местах соединения. Из тех, для которых все сложно.

– Нет, – ответила она. – Поверь, я видела его всего лишь несколько раз. Пророки уделяют немного времени своим дочерям, оставляя подобных мне в одиночестве.

Это была правда. Большую часть лет, проведенных ею на Андиаминских Высотах, аспект-император был всего лишь страшной молвой, он незримо присутствовал во дворце, заставляя толпы подданных суетиться в его галереях. И в этом образе действий, поняла Мимара со странным оцепенением, мало что изменилось. Разве он не был скрытым тираном этой самой экспедиции?

Впервые она посмотрела на мир глазами Друза Акхеймиона: мир, завязанный на махинациях Анасуримбора Келлхуса. Она отвернулась со странным чувством тяжкой ноши и повсеместного нажима, словно мир был колесом со спицами гор, ободами морей, таким огромным, что ось вечно лежала за линией горизонта, вечно была невидима. Армии шагали по земле. Жрецы подсчитывали пожертвования. Корабли отправлялись в плавание и прибывали. Шпионы протестующе выли и корчились на своих животах…

Все по милости аспект-императора.

Вот какой мир видел старый колдун, мир, прогибающийся под каждое его решение: одно живое существо подпитывалось от артерий всей империи, пронизанной жилами страха и веры…

Левиафан с черной язвой вместо сердца.

– Я верю тебе, – произнес Друз спустя какое-то время. – Просто… просто интересуюсь.

Она задумалась над образом аспект-императора и его власти, этой отвратительной печати, лежащей на всем. Ей вспомнилась великая нильнамешская мандала, висящая на форуме Аллозиум под Анднаминскими Высотами. Более тысячи лет мастера инвиши искали, как передать сотворение мира в различных символических схемах, соткав в результате гобелены беспримерной красоты и выделки. Мать как-то рассказывала ей, что мандала Аллозиума прославилась тем, что там впервые использовали концентрические круги вместо вложенных один в другой квадратов, чтобы передать существующие иерархии. Она была также печально известна тем, что в центре ничего не было изображено, в том месте, которое обычно приберегают для Верховного Бога…

За эти новшества, объяснила мать, мастера забили камнями до смерти.

Теперь Мимара видела внутренним взором мандалу собственного изготовления, больше мирскую, чем космологическую, но каждой частичкой губительную по своему смыслу. Она видела покрытую миллионом слоев нужду, толпы крошечных людишек, замкнувшихся в равнодушии и отвлечении. И огромные палаты Великих Фракций, гораздо более могущественных, но увлеченных вечной борьбой за престиж и доминирование. С ужасающей ясностью она увидела это, постигла мир символов, заполненный жизнью, но лишенный нервов, совершенно бесчувственный к пагубности, притаившейся в его пустом сердце.

Темный мир, сражающийся в давно проигранной войне.

Мир, казалось, был исполнен такими же истонченными чувствами, как у нее: бессилием, отчаянием, зияющей безнадежностью. Мимара какое-то время шла, наслаждаясь вкусом этого предположения, словно приговор был медовым пирогом. Мир, где аспект-император – само зло…

А потом поняла, что и противоположное легко может быть истиной.

– Что бы ты подумал, – спросила она старого колдуна, – если бы я сказала, что он, когда я его видела, был увенчан славой, был, вне всякого сомнения, Сыном Небес?