Люсьен Лелонг улыбнулся.

— Было бы смешно, если бы не было так драматично.

— Но как же все-таки я могу вам помочь? — озадаченно повторила свой вопрос Ксения.

— Вы знаете немцев, бегло говорите на их языке. Вас тепло принимали в Берлине как одну из самых загадочных личностей двадцатых годов и эталон парижской элегантности. Я хочу воспользоваться вашим авторитетом, чтобы продвигать свои предложения. Мне также хотелось бы, чтобы вы поделились со мной своими впечатлениями, помогли мне лучше понять менталитет этих людей, — сказал он, постукав пальцем по виску.

Ксения не знала, что ответить. Было в лице Люсьена Лелонга нечто задорное, что очень подкупало. Высокая мода была частью французской души, и женщина была польщена, что именно к ней, русской, обратились с подобной просьбой.

Но славянское влияние было также не чуждо Лелонгу. Авторитет его Дома моды не был бы так высок, если бы не испытал на себе влияние мистической красоты и шарма его русской супруги, прекрасной принцессы Натальи Палей, которая была манекенщицей и актрисой. В течение супружеской жизни они много раз заводили романы, у них были страстные увлечения, и все закончилось разводом несколько лет назад, после чего принцесса переехала в Нью-Йорк. Подобно другим, Ксения испытывала ностальгию по этому американскому городу, о котором не знала ровным счетом ничего, но который представляла образцом свободы, которой уже не было во Франции.

— Я очень польщена вашим предложением, Люсьен, — подумав, ответила она. — Я отправлюсь с вами и сделаю все, чтобы вам помочь.

Ксения с удовольствием отметила, как умное лицо Лелонга осветилось улыбкой, но ее мысли уже были далеко от него, рядом с единственным человеком, которого она когда-либо любила и который сейчас находился во вражеском лагере.

Спустя несколько дней Габриель наблюдал за супругой, упаковывающей чемоданы. Ему плохо удавалось скрыть волнение. Шкафы были открыты, платья и костюмы валялись на кроватях и креслах. Беспорядочная пирамида из шляпных коробок вот-вот должна была обрушиться на пол.

Уже много месяцев Габриель с Ксенией спали в разных комнатах. Когда он шутливым тоном снова предложил спать вместе, чтобы лучше уберечься от холода, то был огорчен выражением отвращения, которое мельком пробежало по красивому лицу его жены. А когда она все же согласилась, он жестом руки показал, что его предложение не более чем шутка. Трещина в их интимном союзе с годами продолжала увеличиваться. Габриель даже мог вычислить точную дату, когда их отношения изменились и Ксения стала более скрытной, более отстраненной. Если она по-прежнему продолжала оставаться хозяйкой дома и внимательной подругой, то по ее взгляду он догадывался, что мысли Ксении находятся где-то далеко. Ему было очень больно, но стыд и гордость мешали расспрашивать ее. Мысли о другом мужчине, конечно же, приходили ему в голову. По каким признакам догадываются о неверности? По беспокойству, дрожи, спонтанному смеху, необъяснимой радости, приходящей меланхолии. Надо очень сильно любить, чтобы не задавать вопросы.

К своему большому стыду, Габриель однажды решился проследить за женой. Все оказалось банальным. В тот день Ксения сначала бегала по магазинам, потом зашла к сестре на чай. Габриель вернулся домой, чувствуя себя препакостно. Он был на двадцать лет старше Ксении, а вел себя как мальчишка.

— Мне кажется, что эта поездка абсолютно бесполезна, — пробормотал он, в то время как она укладывала шелковые чулки — предмет одежды, ставший редким и очень ценным.

Со вздохом Ксения села на край кровати. Толстое теплое платье, в котором, наверное, ей было жарко, подчеркивало так хорошо знакомую ему фигуру. Она посмотрела на мужа, как на капризного ребенка.

— Я не смогла ему отказать, — сказала она. — Для меня такая просьба о помощи — большая честь. И потом это случай побывать в Берлине, узнать о Саре. Я очень беспокоюсь. Необходимо узнать, находится ли ее муж до сих пор в лагере. Если да, возможно, я смогу убедить ее уехать без него. Кто знает, вдруг ей позволят покинуть Германию? — говорила она, действительно обеспокоенная.

— Вы уверены, что она единственный человек, которого вы хотели бы там увидеть? — сухо спросил он.

Лицо Ксении потемнело.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего. Но у вас всегда было странное отношение к этому городу. А почему, я не знаю.

Ксения поднялась и продолжила упаковывать багаж.

— Я очень любила этот город в молодости. У меня там есть друзья. Это все.

— С этими друзьями мы находимся в состоянии войны.

— Я не слепая, Габриель. И знаю о войне не меньше вашего, — ответила она с раздражением, которое заставило его быть более сдержанным.

Она закончила складывать вещи. Собираясь повесить одно из своих вечерних платьев, она держала его перед собой, оглядывая себя в зеркале с головы до ног. Это было одно из самых прекрасных творений Сары Линднер: темное бархатное платье, украшенное многочисленными крохотными позолоченными пуговками, с узким корсажем, прямым воротом и длинными рукавами-буфами.

— Это вопрос долга, — снова заговорила она. — Жизнь предлагает нам выбор, и не нужно отказываться от этого.

— Так же как и от того, кто вас любит, — вздохнул Габриель. — Оставляю вас, Ксения. Вижу, вы очень заняты. Я буду скучать по вам. Без Наташи, Кирилла и вас дом станет совсем скучным.

Она не обернулась, когда он выходил из комнаты. В который раз война переворачивала все жизненные устои. Она не решилась привезти в Париж Наташу, предпочитая, чтобы та оставалась у родителей Машиного супруга в свободной от оккупации зоне, где опасность не казалась такой большой. От Кирилла по-прежнему не было новостей. Напрасно она сверяла списки имен в национальном центре по делам военнопленных, написала письмо в организацию Красного Креста — все оказалось безрезультатным. Ее младший брат исчез, не оставив после себя ни малейшего следа, по которому можно было его отыскать. Габриель не говорил с ней открыто, но она видела, что он считает своего шурина погибшим. Сама Ксения отметала от себя такие мысли.