Ведда хватает Джик за крыло и шипит ей на ухо:

– Хватит! Оставь её. Оставь сейчас же.

Джик разворачивается и выходит.

Убедившись, что она далеко, Ведда смотрит на меня.

– Что бы ты ни задумала, птенец, – не надо. Это не кончится добром ни для тебя, ни для той птицы. Кэнвр капитана безумен.

– Но не мёртв.

Я полностью одета и готова, по причине, которую сама не готова обдумать, выйти на холод.

Когда я прохожу мимо, Ведда хватает меня за волосы.

– Тебе меня не остановить…

Но она и не пытается. Лишь заплетает мне косы странно знакомым образом.

– Что ты делаешь? Это капитанский узел?

– Нет. Твой.

Я смотрю в зеркало. Волосы стянуты в тугие косы и закручены наподобие раковин моллюска.

– Он принадлежит тебе, – тихо повторяет Ведда. – Равно как и твои разум и воля.

Я гляжу на себя, на неё. Слушаю её слова. Но только открываю рот, чтобы поблагодарить, как Ведда меня обрывает:

– Если кто спросит – ты сама выбрала эту причёску, птенец. Я стюард, а не революционерка.

Итак, я иду охотиться за призраком.

Спускаюсь по лестнице в камбуз, ворую там ломоть хлеба и кусочек солёного свиного мяса.

Я напряженно прислушиваюсь к голосу Милекта. В загоне наверху ещё горше.

Там птенцы, ещё не натренированные петь со своими магонийскими хозяевами и не связанные с ними. Милект и Свилкен учат малышей. Те сопротивляются, пытаются вырваться из цепей. Когда магониец умирает, его кэнвр разделяет участь хозяина, но не по своей воле. Его убивают. Их нельзя связывать с другим магонийцем. Связь сохраняется до конца.

Господи, прямо как обычай сжигать жену с телом погибшего мужа.

«Сдержанность», – щебечет Милект.

Он обращается к птенцам, муштрует их. Тот ещё командир. Так же он муштрует и меня. Слышу, как Зэл на палубе отдаёт приказы команде.

Интересно, она вообще спит?

Из её каюты доносится тихий шум крыльев. Я не колеблюсь. Никто не посмеет войти сюда без разрешения. Никто, кроме меня.

Я толкаю дверь. Внутри широкая кровать с красно-золотым покрывалом, старый потёртый деревянный стол и пергаментные свёрнутые карты. Тонны карт. Но я здесь не за ними.

В углу стоит ширма, а за ней – клетка, накрытая тёмной тканью. Чувствую, как Кару внутри движется, крутится, расправляет крылья.

Я никогда не была здесь прежде.

Вот почему.

Этот кэнвр – контрабанда. Он должен быть мёртв.

«Аза, – говорит птица, и я подпрыгиваю от неожиданности. – Убей меня».

Его голос тише, чем раньше. Он говорит лишь со мной, с собой.

«Нет, – старательно отвечаю я по-магонийски. – Еда».

«Еда», – повторяет Кару.

В его тоне темнота, болезненность. Я осторожно снимаю ткань.

И упираюсь взглядом в тёмный сверкающий глаз. Кару – сокол.

Каждое перо, чёрное на кончиках, пронизано прожилками золотого. Его грудь кремового цвета и вся в тёмных отметинах. Внутренняя поверхность крыльев огненно-красная. Какой он огромный. С мою руку величиной.

Именно его я искала с самого первого дня на корабле.

«Я не уверена, чего ты хочешь, – говорю ему, но не на магонийском, а на своём языке. – Ешь».

И просовываю руку сквозь прутья. Кару подаётся вперёд. Стараюсь не отпрыгнуть, хоть и чувствую отчаяние и томление, сводящие его с ума. Хоть сердце у меня и болит. Он берёт хлеб из моих рук, отрывает кусочек мяса.

Кару поворачивает ко мне гладкую голову, смотрит дикими глазами на мою грудь и издаёт низкий угрожающий звук, но Милект не со мной. Сокол нервно переступает на насесте.

Я оглядываюсь. Ключ висит на стене (на самом виду у птицы, ещё одна пытка). Я открываю клетку и вытягиваю неприкрытую руку, доверяя ему.

Он перебирается мне на предплечье. Чувствую прикосновение когтей, но они не впиваются в плоть, не царапают кожу – скорее погружаются в меня, подходят мне. Чувствую его вес.

«Разорванная связь, – поёт Кару, глядя на меня. – Разбитое сердце, сожжённый дом. Связан, разбит, узел распутан. Океан, остров, когти, перья, гнёзда. Падать, падать со звёзд».

Он медленно расправляет крылья, а затем взмахивает ими и поднимается в воздух. Я испуганно делаю шаг назад.