сто грамм и семгу?

Дроздов. Да, как всегда...

Авдотья Ивановна идет за стойку буфета.

Траур у меня сегодня, Авдотья Иванна... Да

еще хуже, пожалуй... Оттого вот и грущу и...

завидую. Вам завидую!

Авдотья Ивановна (подает на стол).

Мне?

Дроздов. Вам. Всем обыкновенным людям.

Авдотья Ивановна (уходя за стойку).

Полно, Сергей Петрович. Что с вами? Какой

траур?

Дроздов. Траур. Чертежи спалил,

Авдотья Иванна.

Авдотья Ивановна. Господи! Как же

вы так неосторожно?

Дроздов. Довольно. Десять лет

осторожничал. Довольно... Не вышло, Авдотья Иванна.

Модель — об пол, чертежи и расчеты — в

печку. Десять лет прахом... Десять лет... (Долгая

пауза.) Крушение надежды, пустой результат...

И значит, страх? Да, страх (широкий жест)

перед вечным покоем. (Горько усмехнулся.) Ха!

Все останется: и земная благодать и небесная.

Все останется, а меня не будет. И мучаюсь и

томлюсь, а час мой придет. (Обводит долгим

взглядом пространство. Смотрит вверх

холодными, застывшими глазами.)

Неслышно входит Рубцов, высокий, сухой, угловатый.

О таких говорят: неладно скроен, да крепко сшит. Голова

непокрыта, серебряный густой ежик оттеняет квадратный

лоб, а усы—твердый, почти квадратный подбородок.

Быстрые, светящиеся улыбкой глаза говорят о том, что

человек этот знает секрет вечной молодости. Держа в одной

руке широкополую мягкую шляпу, в другой — суковатую

толстую палку, он стоит позади Дроздова, слушает.

Авдотья Ивановна (из-за стойки).

Не надо так сокрушаться, Сергей Петрович. В

одном — не вышло, в другом — выйдет.

Дроздов. Что? А... Нет, не выйдет,—

поздно...

Авдотья Ивановна. А я так полагаю:

трудиться никогда не поздно. (Увидела

Рубцова, обрадовалась. Хотела что-то сказать, но

Рубцов только кивком головы приветствовал ее и

жестом дал понять, чтобы Авдотья Ивановна

не выдавала его присутствия.)

Дроздов. А... (Махнул рукой.) «Все

суета-сует и нет выгоды человеку при всех

трудах его». (Горько улыбнулся.) В писании, что

ли, так сказано. (Выпил залпом водку.)

Рубцов (весело расхохотался). Хо-хо-хо!..

(Говорит громко, на «о».) Но там же сказано:

«Сладок сон работающего. И нет ничего лучше,

как наслаждаться делами своими и... пить в

радости сердца вино свое...»

Авдотья Ивановна. Верно, Максим

Романович!

Рубцов. По сему случаю прошу бутылочку

сухого! (Усаживаясь против Дроздова.)

У

Дроздов. Максим Романович!.. (Жмет ру-

КУ Рубцову.) Не сдался значит? А в институте

говорили, что ты совсем плох. Едва ли одолеешь

эту заступницу безносую.

Рубцов. А ты поверил?

Дроздов. Поверил! Поверишь тут. Все мы

ползаем под ее покровительством!

Рубцов. Нет, не согласен! Нет, нет! У

меня, Петрович, другая заступница — жизнь.

Властная она богиня, Петрович! И сильная, как

дьявол! Под ее покровительством жить буду

целую вечность. Вот, брат!

Дроздов. Как ученый?

Рубцов. Нет, как Максим Рубцов.

Физически! Да... А ты не к загробной ли жизни

готовишься? Безвременной кончины своей, Сергей

Петров, боишься? Нет, батенька, мы еще с

тобой на земле погрешим!

Дроздов. Погрешим?

Рубцов. Погрешим. Я и на этом свете

человек нужный.

Дроздов. Разве я отрицаю?

Рубцов. Я жить хочу, Сергей Петров. Не

ползать, а жить! Пусть не пятьдесят лет, а пять,

но жить! Ибо лучше пять лет прожить, чем

пятьдесят просуществовать. (Кричит.)

Авдотья Иванна, где же вы, голубушка?

Замешкались...

Авдотья Ивановна (давно стоит с

подносом позади Рубцова. Она с увлечением

слушала его и в знак согласия одобрительно кивала

головой). Пожалуйста, Максим Романыч! А вы

после болезни посвежели. Алексей переживал

очень.

Рубцов. Знаю. Он два письма прислал в