под небосводом,

в чистом поле,

в полевом венке -

против вашей

статуи Свободы

с атомным светильником

в руке.

Земляника

Средь слабых луж и предвечерних бликов, на станции, запомнившейся мне, две девочки с лукошком земляники

застенчиво стояли в стороне.

В своих платьишках, стираных и старых, они не зазывали никого,

два маленькие ангела базара, не тронутые лапами его.

Они об этом думали едва ли, хозяечки светающих полян,

когда с недетским тщаньем продавали

ту ягоду по два рубля стакан.

Земли зелёной тоненькие дочки, сестрёнки перелесков и криниц, и эти их некрепкие кулёчки

из свёрнутых тетрадочных страниц, где тихая работа семилетки, свидетельства побед и неудач

и педагога красные отметки

под кляксами диктантов и задач...

Проехав чуть не половину мира, держа рублёвки смятые в руках, шли прямо к их лукошку пассажиры

в своих пижамах, майках, пиджаках.

Не побывав на маленьком вокзале, к себе кулёчки бережно прижав, они, заметно подобрев, влезали

в уже готовый тронуться состав.

На этот раз, не поддаваясь качке, на полку забираться я не стал -

ел ягоды. И хитрые задачки

по многу раз пристрастно проверял.

Рязанские Мараты

Когда-нибудь, пускай предвзято, обязан будет вспомнить свет

всех вас, рязанские Мараты

далёких дней, двадцатых лет.

Вы жили истинно и смело

под стук литавр и треск пальбы, когда стихала и кипела

похлёбка классовой борьбы.

Узнав о гибели селькора

иль об убийстве избача,

хватали вы в ночную пору

тулуп и кружку первача

и - с ходу - уезжали сами

туда с наганами в руках.

Ох, эти розвальни и сани

без колокольчика, впотьмах!

Не потаённо, не келейно -

на клубной сцене, прямо тут, при свете лампы трёхлинейной

вершились следствие и суд.

Не раз, не раз за эти годы -

на свете нет тяжельше дел!-

людей, от имени народа,

вы посылали на расстрел.

Вы с беспощадностью предельной

ломали жизнь на новый лад

в краю ячеек и молелен,

средь бескорыстья и растрат.

Не колебались вы нимало,

За ваши подвиги страна

вам - равной мерой - выдавала

выговора и ордена.

И гибли вы не в серной ванне, не от надушенной руки.

Крещенской ночью в чёрной бане

вас убивали кулаки.

Вы ныне спите величаво,

уйдя от санкций и забот,

и гул забвения и славы

над вашим кладбищем плывёт.

Призывник

Под пристани гомон прощальный

в селе, где обрыв да песок, на наш пароходик недальний

с вещичками сел паренёк.

Он весел, видать, и обижен, доволен и вроде как нет, -

уже под машинку острижен,

ещё по-граждански одет.

По этой-то воинской стрижке, по блеску сердитому глаз

мы в крепком сибирском парнишке

солдата признали сейчас.

Стоял он на палубе сиро

и думал, как видно, что он

от прочих лесных пассажиров

незримо уже отделён.

Он был одинок и печален

среди интересов чужих:

от жизни привычной отчалил, а новой ещё не достиг.

Не знал он, когда между нами

стоял с узелочком своим,

что армии Красное знамя

уже распростёрлось над ним.

Себя отделив и принизив,

не знал он, однако, того,

что слава сибирских дивизий

уже осенила его.

Он вовсе не думал, парнишка, что в штатской одежде у нас

военные красные книжки

тихонько лежат про запас.

Ещё понимать ему рано,

что связаны службой одной

великой войны ветераны

и он, призывник молодой.

Поэтому, хоть небогато –

нам не с чего тут пировать, -

мы, словно бы младшего брата, решили его провожать.

Решили хоть чуть, да отметить, хоть что, но поставить ему.

А что мы там пили в буфете, сейчас вспоминать ни к чему.

Но можно ли, коль без притворства, а как это есть говорить,

каким-нибудь клюквенным морсом

солдатскую дружбу скрепить?