путались

и выли.

А депо кипело.

Там

в паровозном зале

растревоженным цехам

ружья раздавали.

Шли цеха за счастье в бой,

разливаясь наспех,

как прорвавшийся прибой,

захлестнувший насыпь.

И над миром грянул гром...

К утру подморозило,

небо глянуло серо,

как стальное озеро.

Утром шли на тихий Дон

папахи лохматые.

Выпал снег,

и таял он.

Было 25-е.

1925

16 часов 21 января 1924 года

В тот скорбный час

единой волей,

что от ремня текла к ремню,

вдруг захлестнуло

на контроле

стеснённых стрелок беготню.

И лязг,

и грохоты,

и свисты,

и стон колёс,

и звон зубил

какой-то вихрь

на целых триста

больших секунд

остановил.

Турбины,

доменные печи

и паровозы,

как в строю,

смахнули

лапой человечьей

слезу

гремучую свою.

По этим швам,

по этим скрепам,

как бы над вольтовой дугой,

дышали ветры,

но не крепом,

а чёрной

угольной

пургой.

И, громыхая,

как по жести,

по воздуху

и проводам,

отстукивали

пульс известий

и станции

и города.

И всё,

что стало,

всё,

что стыло

среди станков,

среди снегов,

свой голос присоединило

к мильонам

скорбных голосов.

1924

Три ландштурмиста

Вдоль рудничных ям,

вдоль кремнистой

и красной бакальской* земли

в Германию три ландштурмиста

из русского плена брели.

И первый сказал:

— Я доволен —

осадную ночь напролёт

старуха моя

в мюзик-холле

на проволоке поёт.

Другой говорит:

— Слишком поздно

идём мы в родную страну:

отобраны

Эльзас

и Познань,

и сам император

в плену.

И кухня прогрохотала,

завыл кашевар

и замолк.

На смутных каменьях Урала

пирует

повстанческий полк.

Он парит кору на рассвете,

сосёт одуванчиков мёд.

С друзьями прощается третий

* Бакальские рудники на Урале.

и к партизанам идёт.

1929

Стойкий солдат

Почему-то, отчего-то

Он остался невредим.

Полтораста самолётов

бомбы

сбросили над ним.

А он спал под гром и грохот,

был и весел и здоров

от шрапнельного гороха,

от вороньих потрохов.

Азиатская холера

разгружала фронт

и тыл,

а он пил из лужи серой

и водой доволен был.

Ливни отшумели рано, —

Лёд свистел над головой, —

он гулял в фуражке рваной,

словно в шапке меховой.

Царь не удержал престола,

сапоги разбились в прах,

а он шёл, вдвойне весёлый,

в интендантских лапотках.

Ни шестнадцатидюймовым,

ни жандармам полевым

он не поддавался —

словом,

жил красивым и рябым.

Только баба голосиста —

сладкоглаза

и бела —

встретила

того артиста

и вкруг пальца

обвела.

1936

Ты входишь в сад

Ты входишь в сад —

у сторожа спроси,

зачем как бы нечаянно сложили

разбитый винт,

разбитое шасси

на этой тихой и простой могиле.

Дощечка с надписью — сверкает

медь.

Но разве не видать тебе, прохожий?

Здесь

даже куст желает улететь,

листами машет

и лететь не может.

Здесь лётчик похоронен.

Он умел

узнать просторы ястребиной воли.

Над белыми штабами он летел,

и бомбы вздрагивали на гондоле.

И, перегнувшись за высокий край,

он наблюдал,

как вдалеке пылали,

занятнее, чем дровяной сарай,

товарные составы на вокзале.

И лётчик гнал домой,

но аппарат

вдруг разучился облаками реять.

И лётчик гнал домой,