знаю. В нашей деревне дворов пятьдесят — шестьдесят, а

разбросана так, что пяти домов рядом не увидишь. С землей у

нас очень туго. Поля на отвесных скалах. Наш клочок тоже

в горах. Кроме ячменя да кукурузы, ничего не родится. Все

заливные поля по речке у двоих — троих.

Было это два года назад, в начале весны. Эх!.. Я тогда

только из армии пришел. Забрали меня подорожный налог

отрабатывать — камень разбивать. Вернулся. В поле мы с женой

работали. Солнце уже опускалось. Вдруг издали слышу голос

отца. Потом он и сам показался. Рвет свою бороду, глаза

налились кровью. Мы остолбенели.

— Нурикоглу, это только кровью смывают, кровью! —

кричит.

— Что случилось? Говори скорей!

— Пришел сборщик налогов... И в этот раз не сможем

уплатить, говорю ему. Даже слушать не стал. Вошел в дом, выломал

котел. А штаны твоей жены на дверях мечети повесил.

«Другим в назидание». Шабан! Это дело только кровью смыть

можно, только кровью!

В голове у меня зазвенело, поле ушло из-под ног. Что

потом было? Толком не знаю. Помню только, как у дяди в доме

я набивал патроны за пазуху.

Погода вдруг изменилась. Видите, какая у нас здесь погода.

За один час дождь пройдет, ветер поднимется, потом снова

солнце откроется.

Мечеть стоит далеко от нашего дома. Темнеть уж начало,

вот точно как сейчас. Шел я — ничего не видел. Когда

подошел к мечети, дождь бил, как палками. Из комнаты под

молельней доносились голоса. Я подошел к окну. Первое, что

увидел, — на палке у очага штаны моей жены. Комната полна

народу. В голове у меня шумело: слов я не разбирал. Слышал

только смех нашего деревенского мироеда. Сборщик продавал

штаны, а ага набивал цену. Дождь хлестал плетьми. Голоса

мешались у меня в голове. Помню кто-то сказал:

— Не пристало это. Срам какой!

Ага смеялся.

Наконец все поднялись. Дверь мечети распахнулась.

Первым вышел сборщик. Я отступил назад, за камень, на который

гробы ставят. За сборщиком показался ага. Он держал в руках

штаны и громко смеялся. Как сейчас вижу только две

вспышки из дула моей винтовки — и всё...»

Глаза у Шабана расширились, горят. Он скрипит зубами.

— Обоих прикончил?

— Сборщик еще жил немного. С его слов судья и присудил

меня к смерти. А ага даже ахнуть не успел.

— Тебя сразу поймали?

— Не-е-т. Я в горах долго ходил. Дрался с жандармами.

Карательный отряд наш дом сжег. Отряда я не сумел собрать.

Не было у меня тогда товарищей. Вот если бы мне встретить

того курда, который спас меня от жандармов, когда я из армии

дезертировал и ранен был на реке Сахо! А один не воин... Сын

аги с жандармами засел на дороге. Я на их засаду напоролся.

Ранен был, не мог вырваться.

Шабан вздыхает. На ногах у него кандалы. Цепи

свешиваются с нар. Он сидит на корточках, совсем как орел,

закованный в цепи. Красные язычки светильников вытягиваются,

растут. В камере тяжелый, спертый воздух: запах грязных тел,

тряпья смешался с табачным дымом. Чахоточные арестанты

то и дело разражаются мучительным кашлем, харкают кровью.

РАССКАЗЫ ЗАКЛЮЧЕННЫХ

В ночной тишине под шум дождя товарищ рассказывает

мне о бунте курсантов военно-морской школы. Однажды

утром, когда на учебном судне сыграли подъем, курсанты не

поднялись с люлек. Они отказались от завтрака, не вышли на

занятия, а дежурного офицера заперли в каюте. Дело стало

принимать серьезный оборот. Явился капитан и приказал

выстроиться всем на палубе. Когда он спросил, чего хотят

курсанты, они растерялись. Кто говорит, — люльки обрываются,

кто говорит,— вилок, ножей нет. Только один не растерялся.

Сделал шаг вперед, отдал честь:

— Англичане и американцы без спроса пришли в нашу

страну. Так больше жить нельзя. Почему же вы даете нам

учебные винтовки без затворов?

Бунт закончился тем, что во время обеда каждому рядом

с тарелкой положили сразу по паре ложек, ножей и вилок, а с

тех, кто требовал оружия для борьбы с англо-американскими