– Да не конфузься так! А если стесняешься, то с дружком приезжай или...

Или! Валерик прекрасно понимал, что не взять с собой лучшего друга и тоже кузнецовского поклонника Романа Коробова сущее свинство, но ничего не мог с собой поделать. Он слишком давно и люто был влюблен в Настю Порублеву. Настя это, конечно, знала, как знала, что в нее влюблены все, и иначе не бывает. Красавица. Умница. Талант. Звезда курса. В других тоже влюблялись, но даже влюбленные в других были немного влюблены и в Настю. Рождаются же некоторые королевами! “Порода”, – сказала про Настю Валерикова квартирная хозяйка, когда в прошлом году он вывихнул ногу, садясь в трамвай, и вся группа (и Настя!) явилась его проведать.

Съездить к Кузнецову в Афонино Настя, конечно, согласилась и посмотрела при этом на Валерика так, словно впервые за три года увидела. Так оно, наверное, и было. Но у Валерика даже дыханье сперло. День путешествия обещал быть самым счастливым, и Валерик очень его боялся.

2. Как добраться до Афонина

Ехать пришлось больше двух часов, и Настя спокойно смотрела в окно. Там неслись мимо пестрые июньские облака, весело приплясывали березняки, свежие листья сверкали, как зеркальца.

– Красиво, но писать трудно. Сплошная зеленка! – изрекла наконец Настя. Валерик бурно и многословно согласился и тут же нечаянно лягнул под скамейкой этюдник. Тот упал, загромыхал металлическими ножками и всеми тюбиками, запертыми в его брюхе. Парень в шортах ехидно ухмыльнулся в дальнем углу полупустого вагона. Валерик-то его не видел, зато отлично видела Настя, сидевшая напротив.

– Ведь это его сын? Погляди. Тоже, наверное, на дачу едет, – зашептала она и показала глазами туда, куда и прежде часто посматривала. Валерик посматривание заметил, но оглянуться не решался.

Теперь решился. Да, он. Привалясь к окошку, там, в углу, в самом деле сидит Егор Кузнецов. Водрузил длинные загорелые ноги на противоположную скамью. Блестят мосластые коленки. Валерик встречал Егора и в мастерской Кузнецова, и в институте, и в выставочном зале – всюду он мелькал, все его знали, хотя живописью он, кажется, не занимался.

“Вот и оно. Все! – решил Валерик. – Теперь придется от станции битых три часа тащиться вместе с этим олухом”. Валерик хотел быть только с Настей, и вдруг влез этот Егор. Какая у него улыбка противная! И откуда в июне такой густейший неправдоподобный загар? Не иначе, от крема. (Валерик видел рекламу: намажешься, а наутро уже коричневый). Мускулы, конечно, надуты на тренажерах. И сам весь ни дать ни взять симпатяга из рекламного ролика какой-нибудь водички от прыщей. До чего противный.

Настя, убедившись, что незнакомец с голыми ногами действительно Егор Кузнецов, снова равнодушно уставилась в окно.

– Если и в хваленом Афонине такая же нудная зеленая местность, не знаю, удастся ли что-нибудь написать, – вздохнула она. – Ладно, посмотрим, что и как там Кузнецов пишет.

– Может, и не посмотрим. Я, конечно, надеюсь...– робко заметил Валерик.

– Как же так? Если он тебя пригласил?

– Он просто пригласил бывать. Предупредил, какие у него порядки. Ты слышала, наверное? Нижний этаж там для гостей, и практически не запирается. Входи, устраивайся, делай что хочешь, только ничего не требуй. И наверх соваться нельзя. Он там работает. Бывало, друзья неделями у него гостят, он у себя запрется, пишет, и они так ни разу и не увидятся.

– Ты хочешь сказать, нас там никто не ждет? И мы тоже можем Кузнецова не увидеть?

– Конечно. Ну и что?

Настя была явно разочарована и начала хмуриться. Валерик никак не мог понять, почему она не чувствует себя счастливой просто оттого, что они едут в Его дом, где все кузнецовские чудеса и создаются. У Кузнецова шикарная мастерская в городе, но больше и лучше работалось ему в Афонине. Мог бы он, конечно, своих русалок и леших гнать с закрытыми глазами, но воспитан-то был в старой школе, где без натуры не полагалось. Натура его заводила, распаляла, и отправляться в свои космические чащи он мог, только взявшись писать что-то немудрящее, но существующее. В Афонине он писал все подряд – кучи грибов, банки с водой, белье на веревке, собаку Альму, старую и больную (ее усыпили весной), и обязательно – обнаженных натурщиц. Он честно начинал этюд, и вдруг воздух шел цветными пятнами; просыпался, воспламенялся мозг, и выходило, что натурщицы уже с рыбьими хвостами, сидят уже на ветках, а то еще примутся воровать белье у баб из тазиков, а Альма серым псоглавцем глядит из колючих кустов. Тогда он и начинал картину.

Валерик видел в городской мастерской очень немногое. Кузнецов не любил, когда сделанное пылилось у него по углам. Раньше много раздавал и раздаривал, теперь – только за доллары. Не то чтобы скуп стал, а понял: он дорого ст'oит. Зато деньги тратил легко. И многолюдно было на зеленых афонинских лужайках. Как объяснить Насте, что счастье и честь просто на них побывать?

– Мне кажется, – начал Валерик, – что Кузнецов сейчас в Афонине, все-таки мы увидимся.

– А если нет?

– Тогда попишем этюды, и домой.

– И каким же образом? Я смотрела расписание: туда за день всего две электрички. Не ночевать же в лесу!

– Зачем в лесу? В нижнем этом этаже живут гости, там все устроено. Продукты у нас с собой – кормить нас, конечно, никто не будет, про это я узнавал. Но в доме расположиться можно. Там бывает иногда довольно людно.

– Да, я слышала. И про оргии слышала, и про завтраки на траве... Это правда?

Валерик покраснел.

– Не думаю. Игорь Сергеевич не такой совсем. Он в живописи весь.