хочется попытать его еще:

— А шкуры есть у вас?

— Как говорится: пока отара дойдет до сотни,

шкур перевалит за тысячу. Ну, и у нас несколько

шкур наберется.

— Акт составляли? Сколько зарезали баранов?

— Сколько околело, столько и в акт попало.

— А тех, что завфермой зарезал, сколько?

— Это, товарищ Аннак, ты сам, верно, лучше

знаешь, а мне не известно.

— Как же это так — тебе не известно?

— Да, думаю, не больше того, что председатель

колхоза в своей бумажке показал.

— Ишь ты! Хм... Ну, а как жизнь у вас тут?

В чем нехватка?

— А ни в чем. Всего хватает.

— Стадо в чем нуждается?

— Стадо-то? Стадо — оно ни в чем не

нуждается... Вот только вода далековато. Мы сейчас идем на

два перевала. Когда баран двое суток не пьет воды,

от этого, сам знаешь, пользы мало.

— И здесь нужна вода! Слышишь, друг! Там

напоил — теперь тут плачут! Когда ж у меня будет во-

да, вода, вода?! Так, чтобы уж больше из-за нее

не мучиться!

Чабан недовольно смотрит на башлыка: чего это

он раскричался? Говорит обиженно Аннаку:

— Да мне для себя, что ль, вода нужна?

— Знаю... — Аннак треплет нахмурившегося

чабана по плечу. Потом оборачивается к Бегенчу. —

Слышишь, что говорит пастух?

— Слышу. Так ведь дело известное: хочешь есть

чурек — не ленись дров натаскать. Нужно рыть еще

один колодец, через перевал отсюда. Думаю, что

комсомольцы возьмутся за это.

— Да, легко сказать — вырыть колодец в

шестьдесят метров. Если сейчас возьметесь рыть, с хлопком

не подкачаете?

— Какая же это будет подмога—одну стену

укрепил, а другую повалил?

— Вот, друг, слышал? Месяца через полтора-два

требуй с комсомольцев свою воду. Только смотрите,

выберите местечко, где вода послаще и травка

поближе.

— Выроем, дед, не горюй, — обещает Бегенч

чабану. — Так и назовем колодец «Комсомольским».

Аннак направляется к машине, следом за ним идет

Бегенч. Они садятся в «газик» и отправляются

дальше.

Друзья объезжают другие отары, беседуют с

пастухами, с подпасками, расспрашивают их о житье-

бытье. Потом идут на главную базу, расположенную

между высокими барханами.

В ложбине два дома и длинный навес — теляр.

Иа большой ровной площадке рядом с домом

работают стригачи. Связав овцам ноги, повалив их на бок,

они быстро лязгают ножницами, снимая шерсть. Туго

набитые мешки свалены неподалеку от навеса. Еще

не убранная в мешки шерсть высится большой

черной горой. Пустая грузовая машина и несколько арб

как бы застыли в ожидании. Десятка два верблюдов

пасутся в глубине ложбины.

Заведующий фермой, очень загорелый,

худощавый человек, с быстрыми черными глазами, быстрыми

движениями, быстрой речью, поздоровавшись с

приехавшими, сразу ведет их на площадку, где стригут

овец.

— Здорово, друзья, — говорит Аннак. —Желаю

вам работать — не уставать.

— Желаем вам долго жить-здравствовать.

— Ну, как единоборствуете с овцами? Скоро

думаете последнюю овцу положить на лопатки?

— Денька через два закончим, никак не позже.

Аннак с удовольствием следит за проворными

движениями стригачей. Эти движения так быстры,

что их не уловишь глазом. Шерсть мягкими,

шелковистыми пучками падает из-под ножниц. Легкие

пушинки плавают в воздухе. Остриженные овцы, с

остатками длинной шерсти на ногах и животе, проворно

вскакивают и с радостным блеянием убегают прочь.

Аннак, поглядев на полугодовалого барашка,

которого только что отпустил один из стригачей,

спрашивает:

— Эй, друг, а ты слыхал поговорку: весной

наголо остриги, а осенью побереги?

Молодой паренек-стригач смотрит на башлыка

в недоумении:

— Я что-то тебя не понял, товарищ Аннак.

— А я вот давно понял, что ты ничего еще не

понял, не знаешь, как надо овец стричь. Ишь ты,

барашка-то как облизал — гуляй, мол, себе на здоровье-