Интервью в итоге так никуда и не пошло. Я прилетел в Москву, приехал на работу, боясь начавшихся перемен и ничего не понимая. Вася собрал всех нас – второй состав «Футбольного клуба» – и сказал:

– Помните, у Набокова в «Даре» есть мощный образ? Как люди, уезжая в эмиграцию, везут с собой портреты Чернышевского. Я собрал вас, чтобы сказать: я закрываю «Футбольный клуб». И я бы не хотел, чтобы вы отнеслись к случившемуся как к портрету Чернышевского.

Он помолчал немного и добавил:

– Все, дальше каждый сам за себя.

И вышел. Мы сидели, прибитые этой новостью. Не понимая, как и что будет дальше, хотя каждый оставался на «Плюсе» в прежнем качестве.

Юра Черданцев сел на место Васи, посмотрел в компьютер. На ту самую шестнадцатую комнату было всего три компьютера, и стоило кому-то закончить работу, как за этот стол тут же стремился сесть кто-то другой.

– Я считаю, что ничего страшного не произошло, – сказал он. – Будем делать новую программу.

Он был прав. Но мы сидели, и у каждого в руках был Чернышевский, не только портрет, но и роман. Как минимум заголовок.

Через два дня Володя подошел и сказал, что уходит делать спортивные новости на большом НТВ и зовет меня с собой. Чтобы через восемь месяцев снова подойти с таким же предложением.

– Меня пригласили делать спортивный канал. Открытый, – сказал он. – Пойдешь отвечать за футбол?

– Пойду, – согласился я. – Тут же только новости. Неинтересно.

Я позвал Диму Федорова, затосковавшего в «МК». Подошел к совсем юному тогда Володе Стогниенко, стажеру-внештатнику. Пригласил Чермена Дзгоева, Сережу Кривохарченко. Написал достававшему меня телезрителю Кириллу Дементьеву. Переговорил с Сашей Гришиным, только что закончившим бесполезный институт телевидения и радиовещания в «Останкино».

Стали работать. Я больше руководил, Дима больше учил и воспитывал. Делали программу. Сделали ток-шоу. Ребята росли. Я смотрел на Вовкины сюжеты, они мне не нравились, а вот обзоры он озвучивал отлично. Я подумал и убедил его попробовать себя в качестве комментатора. Кирилл завидовал, как и другие. Только с ним я не спешил, выдерживал. Можно было делать, что хочешь. Никакой цензуры.

Ближе к зиме я понял, что у меня есть должок. Перед человеком, которого я так любил, даже когда не был с ним знаком. Взял телефон, позвонил. Трубку взяла женщина.

– Татьяна Яковлевна? – уточнил я.

– Да, – раздалось в трубке.

– Я хочу сделать фильм о Павле Федоровиче, – сказал я после того, как представился и послушал какое-то время, как она молчит.

Потом она сказала:

– Но мне говорили, что 7ТВ – это спартаковский канал. Я даже смущена немного. Павел Федорович никогда в «Спартаке» не работал.

– Вас ввели в заблуждение, – сказал я. – Это не спартаковский, это спортивный канал.

С ней было легко работать. Тем более что мы были знакомы.

Я помню, как приехал к нему в больницу, где он лежал после того самого падения на обледеневших ступеньках базы ЦСКА. И как она с любовью смотрела на него. Он похудел, лицо было желтоватым, но движения и огонек в глазах были прежними.

Я сел на стул у кровати. Он взялся за висевшую над ним ременную петлю – почти такую же, как в троллейбусах, рывком приподнял себя. Татьяна Яковлевна бросилась поправить подушки под его спиной.

– Да хватит тебе! – сказал он, и в этой фразе не было ни злости, ни сердитости, как часто бывает у людей, долго лежащих в больнице и понимающих, что дела их не очень.

Я помню, как был у них дома, еще до больницы. Мы закончили интервью, и пока Татьяна Яковлевна хлопотала на кухне, он гордо показывал мне ремонт.

– Сам сделал! – сказал он. – Вот этими самыми руками.

Я застыдился, представив, как выглядел бы ремонт, сделанный моими руками.

Потом мы пили чай, мне подкладывали новые и новые куски пирога. Я сидел и не хотел уходить. Просто не мог уйти. Небольшая такая уютная квартира, с маленькой кухней.

Три с половиной года назад Татьяна Яковлевна мне позвонила. Сказала, что собирает тех, кто играл у мужа в «Зените» и ЦСКА, на круглую дату в память о нем. И что хочет устроить не просто посиделки, а веселый вечер. Так, как он любил. Что ей очень помог ЦСКА, а точнее, Гинер. Что многие зенитовцы приедут из Питера. И что очень нужен ведущий вечера. Хороший ведущий.

Я позвонил Мише Шацу. Объяснил.

– Миша, только там бюджет крошечный. И гонорара не будет.

Я знал, что он согласится, даже не задумавшись о гонораре. Потому что знал, что он болельщик. А стало быть, 1984-й год был в его жизни одним из самых счастливых.

Мы собрались на Патриарших. Миша поначалу стеснялся, потом народ выпил – и понеслось. Нужды в ведущем больше не было. Особенно при Сергее Дмитриеве.

Он шутил, мы хохотали. Каждый вспоминал какую-то байку. Как Садырин разыгрывал их. Как сказал, узнав, что команда крепко поддала перед каким-то матчем: «Оштрафовать тех двоих, кто уклонился от коллектива!» Как спас мальчика, тонувшего в пруду. Как его убирали из «Зенита». Как цеэсковцы бежали зимой кросс и срезали пару километров на круге, именно в том месте, где он вытоптал огромными буквами на снегу «Устали, уроды?», и ждал, что они прибегут и будут хохотать над этим, а они не увидели.