Меня наполнила жалость. Жалость к ней, потому что теперь, когда я попробовал то, что она может мне дать, я не позволю ей уйти. Сегодня она не пойдет домой. Или завтра, или послезавтра, или послепослезавтра. Она будет в моей постели. Она раздвинет свои ноги, и я…

«Черт побери, я веду себя, как будто мне пятнадцать».

Проблема была в том, что у меня была целая жизнь искрящейся и разрывающейся внутри меня похоти. Я наслаждался только двумя оргазмами с тех пор, как достиг полового созревания. Только двумя. И я чертовски сильно желал третьего.

— Я в порядке. Почему ты спрашиваешь? — я осмотрел ее провокационное платье, упиваясь ее мягкими изгибами, наполняющими мой разум картинами, которые будет представлять любой мужчина, лишенный секса. Я хотел провести языком вниз по ее декольте. Я хотел попробовать на вкус ее кожу, перед тем как погрузиться глубоко, глубоко внутрь нее.

Я никогда не чувствовал себя так. Никогда.

Она встала во весь рост, расправляя плечи с бесстрашием и тонким налетом возмущения.

— Ты дрожишь. И откровенно говоря, выглядишь нездоровым, — махнув рукой, она нахмурилась. — Не то чтобы меня, конечно, заботило, если ты болен. Слушай, с меня хватит. Отдай назад мой нож и отпусти меня, — одной рукой она коснулась бока, потирая место, где я нажимал ножом. — Ты ублюдок, который принуждает меня против моего желания. Если бы там не было Клу, такое крошечное оружие не остановило бы меня от того, чтобы оторвать твои яйца.

Первым изображением в моей голове было — ее маленькие руки, обхватившие мои пульсирующие яйца.

Вторым изображением была нелепая мысль, что она может трогать меня без моего разрешения.

Я не мог это остановить. Хладнокровный смешок вырвался из моего рта. Я застыл, проклиная эту женщину. Проклиная себя за эти новые, странные чувства. Я никогда не смеялся. Я никогда не становился твердым. Я никогда не хотел трахаться.

Она была ведьмой. Она была волшебной. Она меня исправит.

— Сколько Штопор собирался заплатить тебе сегодня?

Ее ноздри расширились.

— Извини что?

— Сколько? Чтобы трахнуть тебя?

Она вздрогнула.

— Вот кто ты думаешь, я? Прежде я думала, ты шутишь, — она покачала головой, почти зарычав: — Невероятно. Ты придурок и мудак. К твоему сведению, он парень моей лучшей подруги. Он хороший парень, в отличие от тебя, — она вышагивала по полу, и с каждым шагом платье шуршало вокруг ее ног. — Чертовски невероятно. Я хочу уйти. Наш разговор закончен.

Мои мышцы задрожали, питаясь ее нравом, позволяя ее характеру столкнуться с моим. Еще один урок, который я выучил: привяжись к чувствам других, перед тем, как все украсть. Это позволяло мне чувствовать их страх, жить их ужасом, единственное, что тогда я мог получить.

Осматривая ее тело тяжелым взглядом, мой чертов член затвердел как скала. Ее грудь была прижата кружевом платья, талия была настолько тонкой, что я мог выдавить из нее всю жизнь только с помощью рук. Ее ноги...

Дерьмо.

В момент, когда я посмотрел на ее ноги, меня захлестнули воспоминания.

— Видишь ее? Прима-балерина?

Мне было неудобно смотреть через бинокль, но я мог разглядеть девушку в пачке, с ногами, которые выглядели тонкими, как спички, и такими же хрупкими.

— Да.

— Она мишень сегодня, когда уснут ее мать и отец.

Я давно перестал спрашивать, почему. Я никогда не получал ответа, только удар по голове, и всякий страх, что моя душа была предназначена для ада и избавилась от меня в первые дни обучения.

— Хорошо.

Хлопок по спине заставил меня сжаться в ужасе. Я ненавидел, когда люди касались меня. Это всегда приносило боль мне или другим.

— Оставайся здесь до трех утра, затем приступай.

... и только потому, что ты владелец этого нелегального места, не дает тебе права причинять мне боль, — огрызнулась Зел.

Я моргнул, стараясь сделать вид, что слышал весь ряд ругательств, которые она, несомненно, на меня обрушила.

Коснувшись руками своего лица, я сказал:

— Я не собираюсь причинять тебе боль.

Сильную. Мой голос стал глубоким и хриплым. Я ненавидел воспоминания. То, чем они были вызваны, происходило в худшие времена. По иронии судьбы, мое тело был совершенным оружием, и я мог убить сотней разных способов. Я мог калечить и избивать с виртуозностью актера, знающего свою роль, и моим учителем в этом была сама жизнь, но слабой частью меня был мой разум.

Я старался, как мог, блокировать кошмары и видения, но они прорывались случайно, толкая меня назад в темноту. Однако эти кошмары сделали мне одолжение.