Из критики и в борьбе с этой концепцией выросло учение Фрейда о влечении к смерти. Фрейд отметил, что потенциальное бессмертие организма, гипотетически представленное с позиций объективизма, не может исключать факта существования влечения к смерти как отражение субъективных психологических процессов. Он использовал представления об энтропии, которая выступает условием стремления систем к равновесию и рассматривал влечение к смерти как выражение консервативных тенденций жизни, проявляющихся в стремлении и борьбе организма за стабильность. Другой теории эндогенного происхождения смерти являлось представление о смерти как последней фазе индивидуального развития. Для объяснения ее происхождения привлекалась «метафора часов», согласно которой организм живет, до тех пор, пока работает механизм «завода», выражающийся, главным образом, в процессах питания и тропизма. То есть смерть рассматривалась как изначальное свойство жизни и неизбежное событие. В рамках этой концепции появились попытки обоснования целесообразности смерти с позиций общевидовых и даже социальных благ.

Вопрос о целесообразности смерти как психологического феномена поставил Юнг. В соответствии с его представлениями о наличии коллективного бессознательного в психике человека, смерть приобретает смысл осуществления особой жизненной цели, в противовес явно бессмысленному органическому прекращению жизни.

Само понятие смерти неопределенно в силу объективных причин: так как, с одной стороны, возможно лишь наблюдение за смертью других, и субъективным здесь являются только переживания и отклик человека на объективные обстоятельства (реакция на смерть другого); с другой стороны – собственная смерть, хотя и представляется неизбежной, может быть представлена только умозрительно и, за исключением отдельно взятых, «патологических» случаев, не наполнена конкретным, объективированным содержанием.

Кроме того, существует мнение, что человек, на самом деле, не верит в возможность собственной смерти, просто потому что он не может представить себе того, что никогда не переживал. Это кажется вполне вероятным, если обратить внимание на особенности языка, с помощью которого описывается смерть. Как правило, это опосредованное описание и понимание смерти через известные и бывшее ранее в опыте эмоциональные состояния и телесные проявления (например, метафорическое сравнение смерти с состоянием сна).

Неопределенностью смерти определяется, видимо, и ее частая символизация. Символ помогает вынести представления во вне и приписывает, таким образом, ему конкретное культурное содержание, которое, в свою очередь подразумевает конкретные культурные реакции на него. Символ позволяет опредметить представления и страх. Если, учесть значительно более тяжелое субъективное переживание неопредмеченной тревоги (неопределенной в силу неопределенности самой смерти), то символ дает человеку объект страха, тем самым, снижая интенсивность переживаемого.

Неопределенность смерти имеет следствием еще одно немаловажное положение. Как понятие языка, смерть является знаком, то есть «полной формой», которая наполняется конкретным содержанием в зависимости от ситуации и переживаний субъекта. Изначальная непроверяемость и неповторяемость этих конкретных событий или переживаний обусловливает их сугубо субъективный характер, что, в свою очередь, является причиной столь легкого вписывания их в любой мифологический (пусть даже научный) контекст.

Это положение имеет в основе представление о двусторонней связи любого понятия с субъективным чувственным опытом (непроверяемым и неповторяемым) – с одной стороны, и с культурно заданным мифологическим конструктом – с другой (Р. Барт). Таким образом, смерть является означивающей той или иной (в зависимости от мифа) психологической реальности.

Многообразие человеческого опыта и переживаний, с ним связанных, определяет многообразие возможных мифологических конструктов, в которые они могут быть включены; а стремление к определенности (в противовес неопределенности) обусловливает необходимость существования таких конструктов. Таким образом, постулируется неисчерпаемое многообразие культурно обусловленных символов (знаков) смерти. Однако мифологичность наших представлений (в основе несущая защитную функцию) может оказывать и отрицательное влияние. Так, она подменяет свободные переживания на переживания, легко встраивающиеся в структуру принятого мифа. Например, в условиях смертельной опасности признание человеком страха будет зависеть, среди прочего, от социальной роли и того мифа, который диктует нормы поведения и переживания, приличествующие данной роли.

В большинстве случаев при интерпретации представлений о смерти, как указывали Р. Кастенбаум и Р. Айзенберг оказывается недостаточно указания одной или двух содержательных характеристик. Кроме того, представления о смерти не всегда являются единым, внутренне согласованным образованием. Э. Беккер также подчеркивал комплексность представлений о смерти, указывая на повсеместность и универсальность этого свойства. Основа объяснения этой характеристики лежит в понимании образования и интеграции внутреннего опыта человека: когда изначально комплексное детское мышление участвует в образовании и понимании понятия смерти через объединение рационально противоречивого опыта аффективному признаку.

Говоря об основных характеристиках понятия смерти у современного человека Р. Кастенбаум и Р. Айзенберг подчеркивают, что оно в сознании человека всегда относительно. Эта относительность заметно проявляет себя в представлениях о смерти в зависимости от уровня развития человека. Авторы подчеркивают важность учета возрастных особенностей для интерпретации представлений о смерти, при этом, утверждают они, следует учитывать не только хронологический возраст, но и когнитивно-эмоциональные характеристики конкретного этапа.