возбужденным шепотом рассказывала Сереже про этот день.

—

Ты ее своим уроком сразил! Да и меня тоже... Ты этой своей

Марине про нас рассказывал, да?

— Да почему «моей»? — пытался протестовать Сережа.— Никакая

она не моя. Так, знаешь, на судьбу жаловался, что дитя испугал и никак не

могу...

Но Людмила его перебивала:

— А она молодчина! Так ловко с моей дикаркой: «Мне говорили, что

ты нашего дядю Сережу не любишь? А наши ребятишки все аж помирают от

любви к нему. Ну ладно, мол, мы его пока в школе жить оставим». А эта

молчит себе... А я не представляла себе тебя на уроке! Я ведь уехала — ты

еще мальчишкой был. Молодчина! Как ты здорово с ними, прямо другой

человек.

— Да вот именно — другой, как чурка деревянная,— снова пытался

вставить слово Сережа. Но с Людмилой сегодня что-то произошло. Она будто

хотела наговориться впрок.

— А я — вот не поверишь! — боялась к тебе ехать. К маме не хотела,

потому что выслушивать, как она меня «предупреждала»... ай, я все не то! А к

тебе — боялась! Мы ведь, с тех пор как я уехала, всего-то и виделись полтора

раза. И то давно. Как ты? что ты? Я тогда уехала — и с концами. Как на Луну.

Мама, папа, ты — все далеко. И сама же все это натворила. Что-то пыталась

строить, строить, металась как заведенная... денег нет, Олька болеет без конца,

этот... наплевал на все. Раз, знаешь, травиться собралась, дура несчастная...

Как хорошо, что у тебя все так! Будто из омута вынырнула. Не уезжай отсюда!

Здесь смотри как славно! Школа твоя, учителя...

Сережа, напрягшись, слушал сестру и был рад, что сейчас ночь и она

его не видит. К неловкости от неожиданной сестриной откровенности

примешивалось какое-то тоскливое чувство собственной вины. Где-то у черта

на куличках, думал он, в каком-то огромном дымном Челябинске его сестра —

не какая-то незнакомая несчастная женщина, а его родная сестра —

беспомощно билась как рыба об лед, пытаясь увернуться от очередного

заготовленного для нее пинка, а он, ее брат, «этакий здоровенный мужчина»,

топал себе по жизни оловянным солдатиком — и только усы развевались по

ветру.

— Да ладно, Люд, не бери в голову,— пытался успокоить он сестру и

только морщился от этих непроизвольно вылетавших идиотских словечек.

Они долго проговорили в ту ночь.

Девочка оттаивала на глазах. Она уже дежурила за калиткой, ожидая

Сережиного прихода с работы; она уже, восторженно повизгивая, вовсю

каталась на его гренадерских плечах по их необъятному двору. Они

разыгрывали уже настоящие уроки, с букварем, где Ученица в поте лица

складывала из букв немудреные слова, а Учитель строгим, серьезным голосом

объявлял отметки.

И вдруг Сергей чуть все не испортил.

В начале октября, в воскресенье, Коля-лесник вытащил наконец его на

охоту. Уток, по словам Коли, в этом году была прорва: и ружья не надо, ходи с

закрытыми глазами да дубиной размахивай. Весь субботний вечер Сережа

готовил боеприпасы и, не жалея красок, расписывал Оленьке, какой ее завтра

ожидает чудесный суп.

Он не обманул племянницу. Суп действительно мог получиться

чудесным. В воскресенье к обеду он принес домой первоклассную добычу,

четырех жирных, одна к одной, свиязей. Он вошел в дом и, равнодушно

бросив у порога уток, стал неторопливо раздеваться. — Суп приехал,—

подмигнув и едва сдерживая расползающуюся до ушей улыбку, сообщил он.

Людмила опасливо, по две штуки в руку, взяла уток и перенесла их на

стол.

— Целых четыре! — удивилась она.— Когда это ты успел!

— Да вот такие мы парнишечки бедовые! — рассмеялся довольный

Сережа.

Оленька с ногами забралась на табуретку и во все глаза смотрела на

бело-серые тушки —

Это кто? — потрогав пальцем одну и: уток,

спросила она.

— Это уточки для вкусного супа,— объяснил Сережа племяннице.—

Потрогай, не бойся.

Оленька подтащила к себе одну. По клеенке вслед за головой утки