башмаках; у него, сверх того, были часы на золотой цепочке. Увидев меня, он

мне дружески кивнул головою и сделал рукою успокоительный знак, как буд-

то говоря: не беспокойтесь, любезный друг, я скоро возвращусь.

Он исчез между деревьями; но через несколько времени явился с противо-

положной стороны, прикрывая этот раз наготу свою большим подсолнечни-

ком. Он вторично пробежал мимо окна, кивнул мне головою и скрылся. Явле-

ние это повторялось довольно часто. Наконец Артемий Семенович остано-

вился, посмотрел на часы и стал кричать самым ужасным голосом. Я думал,

что весь дом сбежится на его крик, и сам не мог утерпеть, чтоб не двинуться

вперед, спеша к нему на помощь; но Артемий Семенович сделал известный

уже мне успокоительный знак рукою и продолжал кричать. Иногда он пос-

матривал на часы и наконец замолчал, почти выбившись из сил. Кряхтя и за-

пыхаясь, вошел он в комнату, бросился в мои объятия и крепко прижал меня

к сердцу.

– Извините,- сказал он,- извините, почтеннейший, что заставил вас так дол-

го дожидаться! Не угодно ли вам чаю или не прикажете ли чего другого? Ух,

уморился! Трепетинский!
– продолжал он, обращаясь к вошедшему с подно-

сом дворецкому,- давай скорей чаю! Что ж это ты, братец, голодом моришь

дорогого гостя! Ух, устал! Ух, боже мой!… Не сердитесь, почтеннейший, дай-

те дух перевести!

– Несу, сударь, несу!
– отвечал Трепетинский, ставя на стол поднос с чай-

ным прибором,- несу, батюшка, несу, несу!

Между тем Артемий Семенович осыпал меня учтивостями и расположился

возле меня на диване. Он был высокого роста, хорошо сложен и глаза имел

быстрые и умные.

– Представьте себе, почтенный друг,- сказал он, скрестив одну ногу на дру-

гую и облокотясь на подушки дивана,- представьте себе, что я этак каждый

день осужден утомляться! Боже мой! что за жизнь, что за жизнь, как подума-

ешь…

– Но позвольте спросить,- заметил я,- для чего вы…

– Для чего? Для здоровья, почтеннейший, для здоровья! Человеку нужен

моцион, вольный воздух, регулярная жизнь. Сильный крик расширяет лег-

кие,- это всякий знает, но никто на это не обращает внимания. Когда вы у ме-

ня несколько поживете, мы будем вместе бегать в саду и кричать: вы увидите,

как это полезно.

– Покорно благодарю,- сказал я,- но мне никак нельзя остаться у вас долее

завтрашнего дня; я так спешу…

– Пустое, почтеннейший, пустое! Мне еще нужно обо многом с вами потол-

ковать. Вот, например, что вы скажете об этом?

Тут Артемий Семенович отворил большой шкаф и стал вынимать из него

какие-то запыленные модели, похожие на то необыкновенное здание, которое

я видел на холме возле дома. По мере того как он вынимал эти модели, он

ставил их на стол под ранжир и вскоре совсем его загромоздил.

– Что это такое?
– спросил я.

– А как бы вы думали?
– сказал Артемий Семенович.

– Мельница?

– Как бы не так!

Тут вошел Трепетинский с какими-то наливками; увидел модели, вздохнул

и печально покачал головою.

– Это, сударь мой,- продолжал с довольным видом Артемий Семенович,-

это, сударь мой, коли вы слыхали, все разные перпетуум мобиле!

Я не мог утерпеть, чтоб не улыбнуться.

– Мне кажется,- сказал я,- что перпетуум мобиле значит вечное движение; а

модели ваши стоят неподвижно.

– Вот то-то и штука,- отвечал Артемий Семенович, нисколько не смешав-

шись,- они стоят неподвижно, потому что я еще не отыскал для них удобного

движителя; но дайте срок, у меня здесь (он ударил себя по лбу), у меня здесь

сидит такая выдумка, о которой вскоре заговорят в Европе! A propos1, «вы со-

чинитель»?

– Нет, я живописец.

1Кстати (фр.).

– Живописец! - вскричал радостно Артемий Семенович. - Пойдемте со

мною.

Он схватил меня за руку и потащил в другую половину дома. Она была уб-

рана прекраснейшими картинами италианской и фламандской школы. Арте-

мий Семенович начал говорить о живописи, и я был удивлен его здравым

суждением и глубокими познаниями Он говорил с жаром истинного любите-

ля; но заключение его разговора меня удивило.