– «Тут не кормят и не пускают за территорию!», - читала негромко Спящая, морща насмешливо нос.
– О, некий «Саша» и сердце рядом… А это я читать не буду, а это что-то вообще непонятное. «Осторожно!»

– А дальше? – как можно спокойней спросила Немо, пытаясь заглянуть под матрас. Изменившееся настроенье Спящей она почуяла вмиг. Словно сосульку по спине пустили.

– Ничего. «Тук-тук-тук».

– Что?

– «Тук-тук-тук». Так прямо и написано. Вон, глянь, - она подсветила, давая соседке возможность разглядеть четкие печатные буквы где-то возле ее живота.
– Бред. Не обращай внимания.

Тяжелый матрас, которому надоело, что его сминают и заламывают как угодно, выскользнул из слабых рук Спящей и распрямился, сбив при этом с края тумбочки тюбик с кремом. Тот покатился по полу со зловещим стуком, от которого сидящие на кровати синхронно подскочили, хватаясь друг за друга. Если бы от страха у обеих не свело спазмом горло, их дружный вопль переполошил бы весь этаж.

И словно в насмешку в окно бодро забарабанил не так давно поутихший дождь.

– Давай лучше спать, - предложила тяжело дышащая Немо, отцепив от своей футболки пальцы Спящей.
– А то мы сейчас дочитаемся…

– Ты права, права… - ее собеседницу все еще немного трясло.
– Смешно прямо, две здоровые дылды испугали крема.

Глава 10

Исповедь. «Я не хотел»

Сон был тяжелый, мутный, давящий. Когда он вынырнул из него – словно очнулся от тяжелого забытья во время болячки или оклемался после бурной гулянки. Полную тупого гудящего ступора вечность длиной четыре минуты Пакость валялся на скомканной от его постоянных переворотов простыне, пялясь в стену, снизу синюю и белую сверху, не совсем понимая, где он и почему эта комната так похожа на больничную палату. И только серебристый гигант-тополь за окном вернул его в реальность окончательно.

Тополь тонул в сырых и промозглых лохмотьях густого тумана, серого в утренних сумерках. Пятнадцать минут пятого – сообщили старые дедовские часы с разорванным ремешком, а он был так вымучен этим странным незапоминающимся сном, что совершенно не хотелось валяться даже до рассвета.

За ночь корпус застыл совсем. Даже выросший в вечно неотапливаемой хрущовке Пакость начал стучать зубами, пока дошлепал до соседней кровати и влез в холодные джинсы. Скучная казенная комната – неуютно-пустая, с созданным им хаосом из вещей в самом центре, сейчас была похожа на раскисший акварельный рисунок. Серый и синий. Контуры предметов размыты, и сам он – четкая кривоватая каракуль, портящая весь вид.

Что ж ему таки снилось?

Ноги были ватные. В целом – словно через соковыжималку прогнали. Несколько раз для верности. Пока он отрыл неизменную рубашку, пришлось пару раз с кряхтением наклоняться, поднимая упавшие вещи. Все, что поднять терпения уже не хватило, он затолкал глубже под кровать. Последней, словно откровенно потешаясь над ним, упала помятая сигаретная пачка, и все ее содержимое – три несчастные сигареты, рассыпалось по линолеуму. Пришлось снова наклоняться и возвращать добро на место.

У него были еще. Перед самым своим отъездом Пакость распотрошил две нетронутые пачки и распихал по всем карманам и по сумке, создавая для себя неприкосновенный золотой запас, который нельзя оприходовать в пару заходов, так как фиг найдешь. Видимо, не зря он это сделал.

«Ец» еще крепко спал, застывший, оцепеневший, когда он выбрался из комнаты с полотенцем на шее. Раз уж спать не получилось, пора было себя потихоньку реанимировать. Пакость шел, шаркая подошвами резиновых шлепанцев, и этот звук уничтожал охватившую корпус застывшую тишину, но никто не выглянул из спальни, чтобы высказать свое отношение к такой альтернативе будильнику. Спали как сурки.

Что-то было в коридоре неправильным. Сонный Пакость почти добрался до душа, когда понял, что дверь в комнату Немо приоткрыта и горит свет. Щурясь на кажущуюся невыносимо яркой лампу, он дошаркал до спальни и сунул голову внутрь.

– Подорвалась или не ложилась?

Пустая спальня ответила ему тишиной. На одной из четырех кроватей, той, которая стояла в дальнем углу у окна, была разобрана постель, одеяло разворочено белым хищным цветком, из пасти которого выпорхнула ловкая букашка. Забытый мобильный на углу кровати, там же раскрытая детская книжка… Нехорошая картина для комнаты замкнутой отмороженной буки-книголюба в такую рань. Было б дело вечером…

Пакость, тревожно хмурясь, огляделся, отгоняя от себя это нехорошее предчувствие дурного, пришедшее к нему после тяжелой ночи.

Одно из двух. Либо зачитавшаяся Немо упорхнула в одном с ним направлении только что, либо ушла еще вечером непонятно куда и до сих пор не вернулась.

«В «домашних» шлепанцах» добавил Пакость мысленно, перецепившись через ее сандалии.

«К кому умчалась и с концами? Ну не за книгами среди ночи? А там кто ее знает, придурошную…»

Погасив свет и захлопнув поплотней дверь, Пакость, отмахиваясь от колющего чувства тревоги, двинулся дальше, и у душа притормозил, прислушиваясь – нет ли кого. Только одинокая капля срывалась с крана, чтобы слиться в одно целое с такими же, как она в набежавшей на полу луже. Лагерь продолжал мирно спать, приглушив звуки и краски и совсем не реагируя на его пробуждение. Пакости казалось, что если он прислушается, то услышит, как «Ец» дышит по сне.