распечатал конверт, из него выпали пожелтевшие листки приказа Реввоенсовета Республики о

награждении меня орденом Красного Знамени за боевые полеты по разведке и охране Волжской военной

флотилии. И снова в памяти всплыли события далеких лет гражданской войны...

* * *

Еще не кончился весенний ледоход, когда воздушный дивизион Волжской военной флотилии отвалил от

причалов Нижнего Новгорода. Мы торопились на соединение с флотилией, которая в районе Чистополя

вела тяжелые бои с наседавшими колчаковцами.

На головном пароходе «Герцен» располагались штаб дивизиона и жилые помещения команды. В

нескольких кабельтовых за пароходом волжский буксир «Кольцов» привычно тащил нефтеналивную

баржу «Коммуна», приспособленную сормовскими рабочими для спуска и приема гидросамолетов. На

палубе баржи находилось несколько М-9, или, как мы их просто называли, «девяток», и три истребителя

«Ньюпор-17».

На корме «Герцена», в наиболее защищенном от свежего ветра месте, собрался почти весь летный состав.

Здесь был начальник дивизиона Столярский, командир гидроотряда Свинарев, летчики Дмитриев, Истомин, Галактионов и автор этих строк, командовавший тогда истребительным отрядом. Всех нас

волновали, конечно, предстоящие бои, но оживленнее всего обсуждался вопрос о горючем.

Бензина не было, и «девятки» летали на «казанской смеси», состоявшей из эфира, газолина и кое-каких

других компонентов. Если во время полета эта смесь в баках отстаивалась, то моторы начинали «чихать»

и просто могли остановиться. Вынужденная же посадка в расположении противника обычно

оканчивалась расстрелом для летчика и каторгой для механика. [5]

Капризные ротативные моторы «Рон», стоявшие на истребителях, могли работать только на высших

сортах бензина или на подогретом ректифицированном спирте. Это уже был выход из положения. Но мы

не знали, сколько времени и какое расстояние можно пролететь на полном баке спирта, ведь теплотворная

способность его значительно ниже бензина.

И вот решили во время похода отрегулировать моторы на новое горючее и при первой возможности

опробовать их в воздухе. Пробные полеты провели вблизи от только что освобожденного населенного

пункта, где недалеко от берега удалось найти удобное место для взлета истребителей. Я несколько раз

поднимался на «ньюпоре» с полным баком и летал на разных высотах и режимах до остановки винта. В

результате были определены нормы расхода нового горючего.

Теперь мы считали себя готовыми к боевым действиям и, погрузив самолеты, двинулись вверх по Каме к

устью реки Вятки, куда к этому времени перешла наша флотилия.

В первом же боевом полете сказались трудности совместных действий морских самолетов с речной

флотилией. Мы были плохо осведомлены о расположении противника. Если же учесть, что и вражеская

флотилия состояла из волжских и камских пароходов, одинаковых с нашими и по силуэтам и по окраске, то станет ясно, как трудно было летчику ориентироваться.

В первый полет ранним утром 14 мая вылетели на двух М-9 летчики Истомин и Дмитриев. День выдался

серый, над водой стлался легкий туман.

Мы с нетерпением ждем товарищей. Вот уже по всем расчетам в самолетах кончилось горючее, а их все

нет. Не пришли они днем, не пришли и к вечеру. Не вернулись совсем.

И только почти через два месяца, когда мы были около Перми, сигнальщик дивизиона заметил бегущего

по берегу босого, оборванного, махавшего бушлатом человека. Это был Зинков — механик с самолета

Истомина. Он рассказал трагическую историю.

Произведя разведку и сбросив в Елабуге бомбы, самолеты легли на обратный курс. По расчету линия [6]

фронта осталась позади, и вот уже сквозь легкий туман показалась флотилия. Самолеты снизились и сели

недалеко от флагманского судна. Но на подошедшем вооруженном катере вместо товарищей летчики

увидели белых офицеров. Сопротивляться было поздно.

Белые обыскали пленных и увели в трюм. Ночью состоялся военный суд.

Экипажи самолетов на допросах и на суде держались твердо. Механики были приговорены к двенадцати

годам каторжных работ, а летчики Истомин и Дмитриев — к смертной казни.